В начале декабря Марал Апелян приехала на операцию из Мец Шена в Ереван. Теперь она ждёт открытия единственной дороги, связывающей Арцах с Арменией, чтобы вернуться домой.
14 мин. чтения
— Настоящая, профессиональная! Дашь поснимать?
Я передаю Марал камеру, и она направляет её на людей, здания, улицу, стараясь построить кадр и подпрыгивая от восторга, когда ей кажется, что он удался.
Мама обещала накопить денег и купить ей камеру, если Марал будет хорошо учиться. И она старается изо всех сил, потому что ей хочется иметь фотоаппарат «больше, чем гитару», а её деревенская школа — такая скучная. Школа в Ереване, куда она ходит с подругой Лианой за компанию уже несколько дней, совсем другое дело.
Я приехала на съёмку с Асланом. Девочки наперебой восторгаются им, гладят и просят погулять с ним на поводке. Я рассказываю, что Аслану 13 лет, у него сердечная недостаточность, он пожизненно принимает лекарство и раз в неделю едет в клинику на пункцию жидкости из брюшной полости и лёгких — сегодня как раз очередной день — и что он долго не проживёт.
Я уже было жалею, что произнесла последние слова. Обычно они вызывают грустные восклицания или слёзы, а мне хочется, чтобы у Аслана сейчас было как можно больше радости. Но подростки — Марал 12, Лиане 16 лет — принимают известие на удивление зрело. Задаривают Аслана ещё большими ласками, стараются повеселить его, замедляют шаг, приноравливаясь к походке пса, которому стало трудно быстро ходить.
Марал живёт в Арцахе, в деревне Мец Шен. Первого декабря она с мамой приехала в Ереван — на операцию по коррекции косоглазия. 14 декабря они должны были вернуться домой.
О том, что дорогу перекрыли азербайджанцы, называющие себя «независимыми экологами», они уже знали. Мама Марал, Севан, поговорила с полицейскими из Мец Шена и те обещали предупредить армянских военных и российских миротворцев, чтобы их пропустили. Армянские военные, правда, пропустили, а миротворцы поначалу запретили им ехать дальше.
Севан — медсестра и единственный медработник в Мец Шене. После долгих пререканий с миротворцами и трёхчасового ожидания на двух блокпостах ей удалось добиться разрешения на въезд — с условием, что машина, везущая их в деревню, вернётся обратно.
— Мы проехали [второй] пост и меня стало трясти, — говорит Марал. — Я вдруг подумала, что дорога может никогда не открыться, что мы можем потерять Арцах, и мне стало очень тревожно.
Мама отправилась дальше, а Марал вернулась обратно в Ереван. Она должна наблюдаться у докторов ещё как минимум месяц. Планировать так далеко теперь — непозволимая роскошь.
Теперь она живёт в доме Армине Бархударян, мамы Лианы и врача «Travelling doctors», организации, которая помогла осуществить её операцию.
Она скучает по родителям, созванивается с ними каждый день и спрашивает, что им нужно. Ей кажется, что посылку с едой и лекарствами миротворцы точно не смогут не передать.
Но мама говорит, что самое полезное сейчас — выходить на пикет — тот, что устроил перед зданием ООН советник государственного министра Арцаха Артак Бегларян ещё в первые дни блокады.
Севан не согласна с выбором места пикета — по её мнению, сидячую забастовку лучше устраивать перед зданием правительства или посольства России, — но считает, что сплочение гораздо важнее.
— Я иду туда, и журналисты тут же начинают брать у меня интервью.
Я стеснительная и мне нелегко общаться с людьми, но я никогда не отказываю — чем громче мы будем кричать, тем больше шансов, что мир услышит. А может, я — наивная и миру всё равно, но лучше ходить [на пикеты], чем вообще ничего не делать. Вот недавно видеообращение записали со мной, и оно разошлось в Твиттере. Давай посмотрим, сколько лайков видео набрало.
Марал открывает Твиттер и восклицает:
— 12 000, ничего себе!
— Это хорошо? Я не очень разбираюсь в Твиттере.
— Я бы сказала — очень!
Мы сидим в квартире Армине, временно ставшей для Марал домом, и пьём чай. Марал говорит на смеси западного и восточного армянского, вплетая в речь английские слова и щепотку арцахского диалекта.
— Ты боишься? — спрашиваю я.
— За себя не боюсь, — немного подумав, отвечает Марал. — Я привыкла к войне.
— Разве к войне можно привыкнуть?
— Можно, когда видишь её с детства. Я за арцахских детей переживаю: не хочу, чтобы они видели то, что видела я в Сирии.
— А что ты видела?
— Трупы детей — у одного нет головы, у другого руки, беременных женщин со вспоротыми животами, детей, которых бросали в кипяток. Мне было года четыре, но я до сих пор помню это.
Марал родилась в Кесабе, приграничном с Турцией городе, населённом преимущественно армянами. В марте 2014 боевики «Аль-Каиды» напали на город, устроив резню десятков армян-христиан. Семья Марал убежала в Латакию и вернулась через два месяца, когда сирийская армия восстановила относительную безопасность и разрушенную инфраструктуру в Кесабе.
Их дом, находящийся на самой границе с Турцией, почти не пострадал — Марал вспоминает, что только стены были изрешечены следами от пуль и покрыты надписями: «Аллаху Акбар» и «Вы следующие. Мы придём за вами». Турки использовали четырёхэтажный дом как смотровую площадку — оттуда город был виден как на ладони.
Мама Марал служила военной. Девочка рассказывает, что турки, особо не скрываясь, стали следить за ней и отцом, звонили с незнакомых номеров и угрожали.
— Когда ехала в школу на автобусе, видела, как они стоят на возвышениях и смотрят на нас. Точнее, то были арабы, перешедшие на их сторону.
— Как ты понимала, что они арабы?
— Они в основном отпускали бороды, но без усов. И волосы всегда всклоченные. Но близко не подходили (лукаво улыбается), знали — дочка Севан драться умеет.
Но потом турки позвонили маме и сказали, что если она не оставит работу и не покинет страну, то может забыть о муже и дочери. И мы в течение нескольких часов собрали вещи и переехали в Ереван, как и многие другие сирийские армяне до нас.
Историческая родина оказалась совсем не готова к потоку беженцев. Государство не предоставило им правового статуса, не создало программ по предоставлению жилья. Марал рассказывает, что ей пришлось сменить первую школу, потому что её расстраивало, что к ней всё время подходили дети и интересовались, кто её семья: турки или арабы?
На накопленные в Сирии деньги Севан и её муж Гаро открыли закусочную. Гаро — кулинар, в Сирии семья владела двумя ресторанами. Однако маленький бизнес прогорел в ковидную пандемию. Севан устроилась медсестрой в больнице, а Гаро нашёл работу на стройке.
Полтора года назад Севан позвонил друг и предложил переехать в арцахскую приграничную деревню — медсестрой в медпункте. Через неделю Севан с мужем, дочерью и тремя кошками переехала в Мец Шен. Гаро получил работу ночным сторожем в местной школе..
— Понимаешь, — отвечает Марал на моё удивление поспешностью принятия такого серьёзного решения, — патриотизм — родина, Армения, Арцах, Сис-Масис, Севан, Татик папик — насаждается в нас, сирийских армянах, с детства. Всё для родины, нет ничего выше родины и служения ей. Наверно, я сама — не очень большая патриотка, но Арцах — мой дом. Это… Как бы сказать? Когда понимаешь, что так хорошо тебе не может быть больше нигде в мире.
В Мец Шене очень красивая природа, говорит Марал. Многие держат свиней и коров, и она часами может смотреть, как животные пасутся на зелёных холмах. Но в деревне совершенно нечего делать. Многие уезжают. В школе сейчас тринадцать учеников — в её классе четыре, а в последних трёх классах учеников нет вообще. Ещё три ученика, живущие в одной семье, собираются покинуть деревню, и если она тоже примет такое решение, то детей останется так мало, что школу, возможно, придётся закрыть.
— Я не хочу уезжать из Мец Шена, — говорит Марал. — Я очень люблю Арцах. В Ереване люди какие-то нервные, а там — весёлые, спокойные. Но я понятия не имею, что буду делать в деревне после окончания школы. Когда мы жили в Ереване, я ходила на всевозможные кружки — танцев, плавания, театральный, а здесь нет никаких занятий.
В Мец Шене живёт около 50 человек. Самому старому, рассказывает Марал, — 93 года. Каждое утро он спускается в центр деревни и сидит там до вечера. Иногда к нему приезжает сын. А самый маленький житель родился в прошлом году. Ещё несколько человек, которые приехали в деревню по делам и из-за закрытия Бердзорского коридора не могут вернуться домой, временно поселились в домах сельчан.
В деревне всего две возможности работы — либо сельская администрация, либо школа. Родители Марал мечтают определить её в военное училище, но выбор оставили за девочкой.
Марал говорит, что до того как построили связывающую Арцах с Арменией новую дорогу, которая пролегает через деревню, жизнь в Мец Шене была значительно спокойней и безопасней. Дорога была неровная, каменистая, машины проезжали на низких скоростях. Сейчас она гладко-асфальтированная, по ней с бешеной скоростью несутся как легковушки, так и большегрузы, и сбитые животные стали обычным делом. Детям, живущим «по ту сторону дороги», каждый день приходится её перебегать дважды: на пути в школу и обратно.
Трассу строили азербайджанские рабочие под руководством турецких прорабов. За ними приглядывал российский миротворец Сёма — молодой парень лет 26-27.
— Он был очень хороший, мы все его любили. Бывало, рабочие отпускали реплики или снимали на телефоны наших девочек. Сёма гнался за ними и заставлял удалять фотографии. После работы он переодевался в шорты и играл с нами в волейбол.
Марал говорит, что многие рабочие стремились подружиться с сельчанами, некоторые даже говорили на чистом армянском языке. Взрослые не запрещали детям общаться с ними издалека, но близко подходить не разрешали. Беззубые старушки выходили к дороге, щёлкали семечки одними дёснами и вполголоса посылали беззлобные проклятия в адрес рабочих.
Бывали случаи, когда строителям требовалась медицинская помощь: например, получали солнечные ожоги или у кого-то поднималось давление. Когда первый рабочий, прораб-турок, пришёл к Севан с просьбой помочь ему, она посмотрела на его обожжённую руку и задумчиво произнесла:
— Могу кислотой прыснуть, станет ещё краше.
Турок шутку не оценил, испугался и убежал. Но Севан послала за ним миротворца и обработала ожоги. Марал рассказывает, что прораб рассыпался в благодарностях и заявил, что Севан — отныне его сестра.
— Но маму это очень возмутило. Она ему сказала, чтобы больше не смел этого повторять. Она ему помогла как человеку, потому что дала клятву [Гиппократа], но ненавидит его как турка и не может ему быть сестрой. Но его это не остановило, — смеётся Марал, — и он до конца повторял, как любит меня и маму. Правда, за её спиной — маму все побаивались.
Марал говорит, что руководство Сёмы узнало, что он играет с детьми в волейбол и его перевели. Последние два дня до окончания дорожных работ сельчане оставались с азербайджанскими рабочими одни.
Вечером мы вместе спускаемся к зданию ООН. На проспекте Маршала Баграмяна — заторы. Марал рассказывает, что девочкой быть в деревне нелегко.
— Сплошные требования и запреты. Нужно обязательно носить платья и юбки, держать ноги вместе, когда сидишь, быть скромной и послушной, а то никто замуж не возьмёт. Короче, скукотища. Я платья не люблю, мне нравится в брюках ходить. Ещё я умею стрелять и драться.
Пока мы медленно двигаемся вперёд в потоке машин, Марал рассказывает о своём первом опыте драки, когда ей было лет семь.
— Это было ещё в Сирии. В нашей школе был мальчик, Юсеф, который постоянно избивал меня — я приходила домой то с подбитым глазом, то со сломанным зубом и плакала. Мама сердилась, говорила — я солдат, а моя дочь не умеет защищаться. Ещё раз увижу, как плачешь, побью тебя. Однажды мне это надоело — с одной стороны этот Юсеф, с другой мама, не знаешь, что страшнее. И когда этот мальчик в очередной раз припёр меня к стене и таким елейным голосом произнёс: «Ну, что мы будем делать сегодня?», я неожиданно для себя сказала: «Будем бить Юсефа».
— Мама научила меня боксёрскому приёму — хуку левой по челюсти. Я ударила, и он упал. А я стала плакать — впервые в жизни ударила человека. Потом уже привыкла и стало легче наказывать обидчиков. Однажды один мальчик сломал ручку, которую мне мама подарила. А мама была на посту и от неё не было вестей уже три месяца. У меня глаза наполнились слезами. Я ударила его в лицо коленом. Поднялся шум, прибежали учитель, директор. Но меня не наказали, а мама вернулась в тот же день. С этим мальчиком мы потом подружились, а вот Юсефа выгнали из школы.
В центре мы паркуемся во дворе многоэтажки и дальше идём пешком. С Марал невозможно спокойно ходить по улицам — она не пропускает ни одной бездомной собаки или кошки. Увидев, как толстый рыжий кот неумело пытается перейти улицу, прячась под колёсами машин, девочка подбегает к нему, берёт на руки и переносит через дорогу — в безопасную траву.
Марал скучает по своим кошкам, которые даром, что семья, но с абсолютно разными характерами. Севук, например, — домоседка. Её дочерям Мими и Блоч нравится бродяжная жизнь — они могут исчезать днями, а то и месяцами, хотя стерилизованы.
Марал восхищённо заглядывает в витрины магазинов одежд.
— В Сирии мы жили очень хорошо. Там что медработники, что военные много получают. А в Мец Шене мы живём стеснённо, и я редко могу позволить себе хорошую одежду. Даже в школу Лианы стесняюсь ходить, потому что одежда у меня неважная.
Мы доходим до офиса ООН. Я, как и Марал, не уверена в продуктивности нашего участия, но согласна с ней — лучше постоять там с остальными и надеяться, что это к чему-то приведёт, чем томиться в ощущении собственного бессилия дома.
На пикете выступает Артак Бегларян, бывший омбудсмен Арцаха Гехам Степанян, который тепло приветствует «дочку Севан», бывший омбудсмен Армении Арман Татоян, и другие.
Девятый день блокады. Ночью состоится обсуждение вопроса перекрытия Азербайджаном Бердзорского коридора в Совете безопасности ООН и выступающие подчёркивают важность объединения людей и выражения солидарности Арцаху именно сейчас.
У здания ООН очень холодно. Людей немного, больше мужчин. Мне кажется, на армянских мужчинах редко увидишь тёплую обувь зимой, поэтому, когда включают жёлто-чёрную тепловую пушку, именно они первыми тянутся к потоку горячего воздуха. Подставляют ноги на несколько секунд и поспешно уступают место мне и Марал. Девочка садится на стул, вытягивает ноги к обогревателю и дует на пальцы сквозь тёплые перчатки, которые я одолжила ей — свои она не привезла, в начале декабря было ещё довольно тепло.
На пикете мы встречаем Анаит, хозяйку кафе «Илик», и идём к ней пить гранатово-розмариновый чай и есть фалафель. Марал, которая родом из Сирии и скучает по тамошней еде, признаётся, что такого вкусного фалафеля давно не ела.
С 12 декабря Бердзорский (Лачинский) коридор — единственная дорога, связывающая Арцах с Арменией, перекрыта азербайджанцами, называющими себя «независимыми экологами».
«Защитники окружающей среды» требуют остановить «незаконную эксплуатацию полезных ископаемых на территории Азербайджана» и разрешить им мониторинг на рудниках. Речь идёт о рудниках Дрмбон и Кашен, находящихся в Мартакертском районе Арцаха, куда азербайджанцы попытались проникнуть 10 декабря, но были остановлены охраной шахты.
Перекрытие дороги отрезало 120 000 жителей Арцаха — в том числе детей, пожилых, людей с инвалидностью, тех, кому нужны специальные лекарства — от внешнего мира, разделило детей с родителями, которые на момент перекрытия дороги оказались по разные стороны. В первые дни Азербайджан перекрыл подачу газа в Арцах — газопровод проходит по территории, отошедшей Азербайджану после войны 2020, позже подача возобновилась.
С прилавков исчезло множество продуктов и товаров первой необходимости, из аптек — жизненно-необходимые препараты, детское питание, ощущается нехватка горючего.
В реанимации ждут тяжело-больные люди, которых нужно перевезти в ереванские больницы (на момент публикации один пациент умер, двух перевезли машины скорой помощи Красного креста).
Хасмик Хованнисян
Декабрь 2022
«В этой жизни есть вещи, которые не получится ни понять, ни принять. Их просто надо пережить», — говорит Ната, которая пережила две большие войны, потерю близких, сложнейшую операцию, уже 52 дней находится в изоляции от мира в арцахском городе Мартуни — но в каждом её слове сквозит удивительное жизнелюбие.
«Когда узнал, что потерял глаз, мысленно зафиксировал этот факт. Подумал, что другой глаз остался — хорошо, могу видеть. Когда смог наконец пойти в туалет на своих двоих, посмотрел в зеркало. Было интересно увидеть, что осталось от глаза. Мне вообще нравится анатомия, строение тела».
Понять себя. Идти дальше. Не втянуться во всеобщее уныние. Развиваться и изменять мир вокруг. Не замкнуться в горе по тем, кого потеряла на войне, а жить — вместо них тоже. Быть ярким солнцем, а не мутной водой. Так решила маленькая Нина, за несколько дней повзрослевшая на несколько лет.
