Такая любовь

Непослушная

Ада помнит себя с четырёх лет. Она жила в маленькой уютной квартире: с мамой, папой, маленьким братом и любимым французским бульдогом Чарли. На вопрос, какими она помнит тогда родителей, Ада отвечает, не задумываясь: «Они были хорошие. Всегда следили за мной, кормили, у меня было всё, что нужно ребёнку. Папа со всеми был довольно агрессивным, но со мной — никогда, называл своим любимым ребёнком. Мама ругала, если я, например, что-то разбивала, было, что ударила несколько раз, но так, чтобы серьёзно бить — нет, такого не было».

Оба родителя по образованию педагоги, но по специальности не работали: папа был автомехаником, а мама — домохозяйкой. В семье ценились послушание, хорошие оценки и религиозность. Надежды родителей возлагались в основном на Аду, и она не подводила: прилежно училась, слушалась родителей и не пропускала воскресные семейные молитвы.

Проблемы появились, когда у Ады начался подростковый период. Всегда кроткая девочка постепенно стала «качать права»: заявила родителям, что лучше знает, как ей жить, с кем дружить и где гулять. В пятом классе у Ады возник конфликт с учительницей математики, которая назвала её «тупой», отбив тем самым охоту зубрить формулы и решать геометрические задачи. Ада стала прогуливать сначала математику, а затем и остальные предметы. В довершение всего, появились проблемы с одноклассниками.

Фото: Фёдор Корниенко

Отдушиной стала имеющаяся в доме большая библиотека приключенческих книг и интернет. Ада увлеклась японской культурой, начала делать переводы для Википедии на волонтёрских началах и выиграла приз в лагерь в одной из провинций Армении. Одноклассники вообще находили Аду странной, называли её «книжным червём» и порой советовали «перестать умничать».

«Я ростом была самая маленькая в классе, и меня дразнили больше других. А я в ответ становилась агрессивной, могла на обидчика наброситься с кулаками».

К подростковой гормональной перестройке Ады родители не отнеслись с пониманием. Однажды мама побила её за то, что та грызла ногти.

«Она меня один раз ударила, кричала, чтобы я перестала. А я тогда не могла остановиться: меня это успокаивало».

В другой раз родители побили её за несделанную домашку и за то, что Ада не хотела идти в школу.

Ситуация усугубилась, когда папа оставил работу и решил попробовать себя в предпринимательстве. Но его стартапы прогорели один за другим, он потерял деньги, устроился на не очень хорошо оплачиваемую работу и стал нервничать ещё больше.

«Я стала отбиваться от его нападок. Говорила, что мне неприятно, что он кричит на меня, да и вообще это моя жизнь и не ему решать, как ей распоряжаться. Это выводило его из себя.

После каждых побоев он уверял, что это для моего блага, повзрослею, пойму. Я пыталась говорить о своих проблемах в школе, но родители всегда перебивали меня и начинали кричать, что во всём виновата я сама».

Краски

Жизнь Ады круто изменилась, когда она поступила в медицинский колледж и приобрела новых друзей.

«Мне очень важно делиться — мыслями, впечатлениями, ощущениями; важно находить единомышленников. В колледже мы читали книги и обсуждали их. Меня звали в кино и гулять. До этого я в кино была всего раза три, да и то с классом. Мне приходилось обманывать родителей, выдумывать, что у меня дела в колледже, чтобы пойти на какой-нибудь фильм или на тусовки».

На третьем курсе Ада познакомилась с преподавателем психиатрии на старших курсах.

Фото: Фёдор Корниенко

«Я сбегала с пар и ходила к нему на лекции. Он очень помог мне найти себя, изменить своё мироощущение. Сказал, что внутренние перемены нужно начинать с внешности. До знакомства с ним у меня было два цвета в одежде — белый и чёрный. А теперь у меня все цвета. И внутри появились краски».

Родители придирчиво относились к новым друзьям Ады, особенно к мальчикам. Когда преподаватель психиатрии организовал занятия по кендо на свежем воздухе и пригласил Аду записаться в группу, родители не пустили её. «Там будут мальчики, которые будут глазеть на тебя и пытаться лапать», — объяснила мама.

«Мама во всех моих друзьях видела наркоманов, алкоголиков и проституток и говорила, что они плохо на меня влияют. Когда родители познакомились с преподом психиатрии, мама сказала, что сразу поняла, что он — скрытый сексуальный маньяк и однажды может изнасиловать меня. Родители даже упомянули его потом в своих показаниях в полиции: мол, он загипнотизировал меня и управлял мной на расстоянии».

Отношения с родителями окончательно испортились, когда Ада сообщила им, что она — атеистка.

«Мне было четырнадцать лет, когда я прочла Библию. Меня шокировала жестокость и парадоксальность в особенности Ветхого завета, смутило множество несовпадений. Потом я прочитала Коран, буддизм изучала тоже. Я поняла для себя, что Бога не существует, что мы сами придумали его, чтобы как-то мотивировать себя в сложных ситуациях. Но мои родители не читали Библию. Мама просто уверена, что с ней на протяжении жизни происходили события, которые кроме как Божьим чудом не назовёшь, и очень тяжело приняла моё признание».

Когда в колледже преподаватель психиатрии открыл научный клуб, Ада записалась сразу. Несмотря на раскалённую атмосферу дома, там она чувствовала себя счастливой. Она мечтала, отучившись в колледже, поступить в медицинский университет на факультет психиатрии.

«Лучше бы ты не родилась»

В тот жаркий летний день Ада и её близкий друг засиделись в библиотеке. Уже вечером, включив телефон, Ада обнаружила с десяток пропущенных звонков от мамы. С привычным в последние годы унынием перезвонила. Мама кричала и требовала немедленно вернуться домой.

Дома родители набросились на неё с криками, требуя признаться, что она на самом деле «шлялась с любовником». Потребовали пароль от телефона, пригрозив избить до смерти, если Ада откажется.

Ада испугалась, назвала им пароль и закрылась в своей комнате. Не обнаружив ничего криминального в переписке дочери с друзьями, родители приказали открыть дверь.

Сначала родители били её руками и ногами. Затем папа пустил в ход ремень. Мама взяла дочь за волосы и стала бить головой об стены.

Чуть отдышавшись, мама поставила Аду на колени и приказала молиться Богу и просить прощения за свои грехи.

На вопрос дочери, отпущение каких именно грехов ей нужно вымаливать, мать закричала, что если бы они с отцом вовремя не пресекли её падение, то она бы рано или поздно стала проституткой. Или наркоманкой. Или алкоголичкой. Или всё вместе.

Ада послушалась. Потом дотронулась до головы и увидела на ладони кровь. Мама стала кричать: «Тебе этого мало ещё! Лучше бы ты умерла, лучше бы не родилась вообще».

Выдохнувшись, родители оставили дочь «подумать над своим поведением» и ушли к себе. Аде было больно и страшно. Она села и заплакала. Так и заснула.

Фото: Фёдор Корниенко

Следующие три дня кровь из головы сочилась при малейшем прикосновении. Голова раскалывалась от боли — будто в неё одновременно втыкали тысячи игл. На двери ещё оставались следы запёкшейся крови.

Аде было страшно смотреть на эту дверь. Выходить из комнаты и попасться на глаза родителям было тоже страшно. Она сидела на полу у кровати и плакала. Брат, с которым Ада делила комнату, сказал, что ему стыдно за неё и на несколько дней перебрался в гостиную.

«Мы с ним никогда не были близки, нечасто общаемся — он редко отрывается от компьютера. Мама его боготворит: говорит, что в отличии от меня, он послушный, и с ним легко ладить. А родители… в тот день я стала сомневаться, люблю ли я их вообще. Я и раньше думала, что люблю их меньше, чем нужно любить родителей. Но я их уважала: например, за то, что дали мне хорошее образование. Но, может, и это уважение было навязанное».

Через два месяца Аде должно было исполниться восемнадцать.

Побег

Следующие полторы недели девушка провела под домашним арестом. Её лишили средств коммуникации с внешним миром — телефона и компьютера. Через пару дней, обеспокоенные тем, что Ада не отвечает на звонки и сообщения, к ней пришли близкий друг, с которым Ада была в библиотеке, и подруга.

С парнем у отца Ады состоялся «разговор по-мужски» — с кулаками. Подругу обозвали «шлюхой» и тоже выставили за дверь.

«Мне было очень плохо. Я думала, что не хочу жить с этой семьёй, что у меня с ними нет ничего общего, что они меня не понимают и никогда не поймут, и от этого хотелось перестать быть. Я представляла, что пью много таблеток, засыпаю и больше не просыпаюсь».

Фото: Фёдор Корниенко

Через несколько дней девушке вернули телефон с условием, что она не будет общаться с друзьями. При первой же возможности Ада, однако, послала им сообщение, и друзья предложили лучшую альтернативу суициду — побег из дома.

Побег наметили в день вступительного экзамена брата в колледж, куда вместе с ним поехали и родители. План побега, правда, чуть не сорвался из-за отца, который неожиданно рано вернулся и наткнулся во дворе на друга Ады, ждущего её у такси. Взбежав наверх, взбешённый мужчина накинулся на дочь с вопросами: «Ты что, снова общаешься с ним? Опять за старое?».

«Я сказала, что знать ничего не знаю, и тогда он вышел на балкон, чтобы ещё раз убедиться, что мой друг там. Я успела схватить только маленькую сумку с документами, побежала вниз и села в такси. Отец поехал за нами: минут десять он преследовал нас, но таксисту удалось оторваться».

Ада поехала прямо в полицию, чтобы написать заявление на родителей. В полицейском участке первым делом попытались отговорить её.

«Они стали говорить, что папа и мама любят меня и хотят мне только добра, что я потом пожалею. А побои — это, конечно, неправильно, но они серьёзно поговорят с родителями, и те больше не будут».

Фото: Фёдор Корниенко

Девушка настояла на принятии заявления, решив, что временно будет жить в кризисном центре. Про центр ей рассказала подруга-юрист, которая посоветовала дождаться в нём совершеннолетия, а затем найти работу и снять квартиру. Родители, которых полицейские вызвали в отделение, заявили, что кризисный центр — «бомжатник и притон для наркоманов» и призвали Аду вернуться домой: поговорить и всё уладить.

Однако возвращаться домой девушке не хотелось — разве только за вещами. Правда, когда они подъехали к дому, ни Ада, ни полицейские не смогли уговорить родителей отдать их.

«Мама попросила полицейских оставить нас наедине на несколько минут. Как только мы остались одни, она стала угрожать, что заявит в полицию о том, что я украла из дома тысячу долларов, и дело заведут уже на меня. Увидев, что этим меня не сломать, родители вынесли несколько смен нижнего белья и сказали, чтобы я уезжала».

Шаткое соглашение

В кризисном центре Ада провела около трёх недель. Когда друг принёс ей телефон, социальный работник центра поставила об этом в известность родителей.

«Она рассказывала родителям обо всём, что я делала. Может, это является частью её метода работы, но у меня пропало к ней доверие. А психолог сказала, чтобы я “разобралась со своей психикой”, и что будет лучше, если я помирюсь с родителями».

Психолог центра объяснила Аде, что родители на самом деле любят её, просто у них — неправильная форма выражения их чувств, и если девушка захочет, психолог может поработать и с ними. Но к тому, что люди за пятьдесят смогут измениться, Ада отнеслась скептически. Да и родители категорически отказались идти на контакт со специалистом.

Мама и папа несколько раз приезжали в кризисный центр, два раза отвозили Аду в полицию давать показания.

«Родители просто приехали и забрали меня. Никто из центра не поехал со мной, и я испугалась, что они не привезут меня обратно. Они сначала отвезли меня домой и потребовали, чтобы я забрала заявление и призналась в полиции, что была в неадекватном состоянии, сама упала и ударилась».

У полиции, однако, к этому времени уже имелось заключение судмедэкспертизы, подтверждающее, что побои — были. Несмотря на это, инспектор, принимавший заявление, тоже стал уговаривать Аду ещё немного подумать и напомнил про наказание за дачу ложных показаний.

Фото: Фёдор Корниенко

«А участковый просто сказал: “Всё ясно”, когда узнал, чья я внучка. Папина мама, которая живёт с нами по соседству — известная скандалистка. Она перессорилась со всеми соседями. Полиция не раз штрафовала её за клевету. Участковый и её, и моих родителей знал в лицо. Мне было стыдно и ещё досадно, что в полиции ко мне не относятся серьёзно».

Полицейские долго не могли понять, чего Ада хочет. Живёт в большом частном доме, папа не пьёт, не курит, не наркоман. Чего ещё ей недостаёт?

Аде пришлось подтвердить на бумаге, что она не находилась под ничьим влиянием и не состояла в сектах.

Во время очередного визита в центр с родителями было достигнуто соглашение: Ада найдёт работу, будет общаться, с кем хочет, жить у бабушки по матери и постоянно держать с ними связь. В кризисном центре подписали документы и позволили родителям увезти девушку. Через несколько дней соцработник с контрольным визитом поехала в дом к бабушке. Не застав Аду, ушла. Больше из центра с ней не связывались.

Через несколько дней мама передумала и поговорила с бабушкой. После этого та, сначала занимавшая сторону внучки, стала уговаривать её забрать заявление, «выкинуть из головы дурь» и вернуться в семью, потому как случившееся — это, в очередной раз, одно из проявлений родительской заботы и любви.

«У меня был ступор, сознание помутилось. Я дико устала от всех этих разговоров. Когда мама, забыв уговор, настояла, чтобы я поехала с ней домой, у меня уже не было сил сопротивляться. Меня забрали. Дома опять появились суицидальные мысли, я говорила себе, что ничего не стою, что не способна бороться за свои права, и что моя жизнь и дальше будет такой же беспросветной».

Жить по своим правилам

Когда Ада ещё жила у бабушки, она встретилась со следователем. Следователя пришлось буквально заставить принять у неё заявление, рассказывает девушка. Он не отвечал на звонки, постоянно был или в суде, или в отпуске, забывал записывать важные пункты в показаниях.

«На следующий день после того, как меня насильно отвезли домой, я позвонила следователю и сказала ему, что мне страшно. Он ответил, что они не могут обеспечить мою безопасность, и мне лучше помириться с родителями. Затем позвонил отцу и доложил о моём звонке. Родители опять стали кричать, последующие два дня не пошли на намеченную дачу показаний, и следователь их не вызывал».

Хотя родители больше не трогали её, но то и дело напоминали ей, что она — стукач.

Ада испугалась, что они найдут способ заставить её забрать заявление, и решила попробовать сбежать снова. Вместе с медицинским халатом накидав в рюкзак необходимые вещи, Ада пошла не на урок в колледж, а в Офис общественного защитника, где ей предоставили адвоката.

Ещё девушка анонимно поделилась своей историей в соцсетях. Некоторые пользователи осудили ребёнка, которая, набравшись «стамбульских конвенций» и попав под влияние «европейских извращений», отдаёт под суд собственных родителей. Однако многие поддержали Аду в том, что насилие над детьми — даже собственными — преступление, которое должно быть наказано, и поддержали решение Ады жить отдельно и по своим правилам.

Незнакомые люди откликнулись и предоставили ей временное пристанище, пока Ада не нашла работу, которую совмещала с учёбой, и смогла снять квартиру с другими ребятами. Люди, у которых она жила до этого, помогли с одеждой, постельным бельём и средствами гигиены. На всём остальном девушка старалась экономить: даже лекции записывала от руки, чтобы не тратить деньги на ксерокс. Жить сама по себе она не боялась. От того, что денег не будет, иногда бывало страшно, но она знала, что есть друзья, которые всегда придут на помощь.

Родители звонили ей несколько раз, пытались вернуть домой, кричали, что она их опозорила, а потом — оставили в покое.

«Но мне всё равно было не по себе от мысли, что они могут передумать, могут опять начать досаждать мне. Я чувствовала себя сильнее и надёжнее, чем раньше, но какой-то страх всё равно остался».

Стать сильнее и надёжнее девушке помогла её адвокат, общественный защитник Армине Фанян.

Помочь или наказать?

У общественного защитника — это первый случай в её десятилетней практике, когда ребёнок подаёт иск против родителей. Но это не значит, что такие дела — редкость, замечает юрист, просто у нас не принято «стучать» на членов семьи. Не способствуют обращению за помощью к закону и серьёзные бреши в процессуальной системе, начиная от протокола ведения допросов и заканчивая отсутствием квалифицированной психологической и правовой помощи жертве насилия.

Если бы дело дошло до суда, то родители Ады получили бы два месяца тюрьмы, или им пришлось бы заплатить штраф в размере ста тысяч драм. Но наказание ещё никого не исправляло, уверена защитник Армине, а помощь нужна всем сторонам.

При ведении дел Армине порой приходится брать на себя роль психотерапевта или семейного посредника.

«Я всегда стараюсь много говорить с обеими сторонами конфликта, понять причину, попробовать найти решение до суда. Я много говорила с Адой, отдельно с её родителями, объяснила, что дело может не дойти до суда, если они раскаются, попросят прощения и подпишут бумагу, которая обяжет их исключить любой вид насилия — будь то психологическое или физическое — в отношении моей подзащитной».

Фото: Фёдор Корниенко

Армине говорит, что в начале их встреч родители Ады, особенно отец, были настроены довольно агрессивно и не желали идти ни на какие уступки. Но после нескольких разговоров родители Ады смягчились и согласились на переговоры.

«У меня создалось впечатление, что между членами семьи разорвалась духовная связь. Родители — носители другой культуры, другого времени. Есть очень большой разрыв в поколениях и недопонимание, идущие оттуда. Наши родители любят навязывать детям чрезмерную заботу и опеку, и эта забота однажды превращается в верёвку и начинает душить».

Большинство гневных высказываний людей, обсуждавших историю Ады, выпало на долю мамы. Мы склонны идеализировать роль матери и наделять каждую женщину безусловным материнским инстинктом и любовью к чаду ещё до его рождения. Забота о ребёнке со стороны папы же умиляет, как нечто из ряда вон выходящее. Поэтому понять или простить девиантное поведение матери нам намного сложнее.

По рассказам Ады женщина, которая вырастила её, в детстве часто становилась свидетелем того, как отец избивал её мать. Доставалось и ребёнку. Мама Ады, наверно, мечтала, что сама она, когда вырастет, выйдет за хорошего человека и станет любящей матерью своим детям. Что у неё будет сильная связь со своими детьми. Что не будет насилия.

Психолог Арпи Халатян объясняет, что на практике дети, выросшие в семье, где присутствовало насилие, часто вырастают со сложностями в плане социализации, склонны к депрессии и неврозам, а когда создают свою семью, то могут повторять сложившиеся паттерны поведения родителей.

«Ребёнок отождествляет себя с родителем своего пола. Чтобы оторваться от “плохой” модели и принять “хорошую”, нужна определённая зрелость и, зачастую, квалифицированная помощь. У многих не бывает ни того, ни другого, и они механически перенимают знакомый им с детства паттерн. Такие женщины, например, могут испытывать бессознательную зависть к дочерям и толкать их на повторение своей участи, а всякое проявление успешности дочери может их раздражать».

Мама Ады вышла замуж за человека, который сразу запретил ей работать, ругался матом и периодически поколачивал её в присутствии детей. Целые дни она проводит в готовке, уборке, компьютерных играх и перед телевизором. Отклоняет все попытки Ады вытащить её из дома, например, в кафе или кино — «нечего деньги зря тратить».

Фото: Фёдор Корниенко

Ада рассказывает, что после того, как муж кричал на неё или бил, мама плакала и уверяла детей, что давно развелась бы с их отцом, но её останавливает то, что они опозорятся перед родственниками и соседями, а дети будут расти без отца.

«Я ей много раз говорила: если ты захочешь развестись, и это сделает тебя счастливой, то я поддержу тебя. Но она никогда не слушала. Она ужасно зависима от мнения людей».

Юрист Армине Фанян уверена, что в этой ситуации нужно искать пути создания точек соприкосновения между членами семьи, и что если над этим работать, то создание в семье новой, позитивной атмосферы — вполне достижимая цель.

«Здесь нужна многосторонняя работа над глубоко зарытыми проблемами, чтобы восстановить эту разрушенную связь. Ещё бы не помешало проводить узкоспециализированные тренинги для полицейских и юристов. Государство на бесплатной основе должно предоставлять психологов, которые работали бы с обеими сторонами. Возможно, психологу не удастся нормализовать отношения в семье, возможно, люди не захотят иметь друг с другом ничего общего, это тоже вариант, — но работу нужно начинать в любом случае».

Право на хэппи-энд

Армине Фанян удалось не довести дело до суда. Ада говорит, что ей очень повезло с защитником, которая сделала всё возможное — и даже не входящее в её обязанности адвоката, чтобы члены семьи согласились обсудить конфликт и прийти к соглашению, приемлемому для обеих сторон.

Так сложилось, что пока адвокат работала над организацией встречи, внезапно умерла бабушка Ады. Девушка пошла на панихиду.

«Родители были какие-то надломленные, другие. Мы долго говорили, особенно с мамой. Мама попросила прощения: сказала, что была злая на меня, что сознание у неё помутилось, что она не должна была так поступать и ей нужно было выслушать меня, спокойно поговорить».

Родители сказали Аде, что гордятся ею за то, что та не побоялась бороться за свои права, уйти и жить одна. Согласились, чтобы она работала, предложили помочь ей найти лучшую работу и жить у них дома — если она захочет.

Ада забрала дело из полиции и вернулась. Для себя она решила, что пока — временно. Говорит, что что-то очень хорошее появилось в их отношениях, они теперь много говорят, особенно с мамой, стараются услышать друг друга. Но Ада не хочет спешить и пока боится, что хрупкое состояние родности, образовавшееся под влиянием потрясения от смерти бабушки и бесед с юристом, может ослабеть и исчезнуть.

Фото: Фёдор Корниенко

Она не жалеет, что не смолчала и прошла через все трудности. Ада уверена, что если бы осталась, отношения с семьёй становились бы всё хуже и хуже и неизвестно, к чему привели бы.

«Иногда, когда люди слишком близко друг от друга — физически или духовно — им трудно видеть друг друга. Нужно расстояние. Когда мы жили вместе, я ужасно боялась реакций родителей, знала, что они не дослушают меня и часто предпочитала молчать и обманывать, нежели быть участником очередного скандала.

Когда я ушла, и у меня внутри многое поменялось, и у них. Тогда они пришли в кризисный центр и сказали мне, что я — ничтожество и без них пропаду. Они действительно верили в это. А сейчас очень удивились, что я могу быть самостоятельной и не попасть в “дурное общество”, как они предсказывали. Мама сказала, что она больше выросла и большее переосмыслила за те два месяца, чем за всю свою жизнь».

Не обходится и без срывов. Но обе стороны стараются. И возможно, у родителей получится маленькими шагами возродить доверие и любовь, которое у ребёнка было в далёком детстве: в том самом уютном доме с французским бульдогом Чарли.

Может, окажется, что они всё-таки не могут сосуществовать друг с другом. Ада готова и к такому сценарию. Но она больше не маленькая, запутавшаяся девочка, а зрелый человек, который знает, чего хочет и как этого добиться. Ада всё ещё хочет жить отдельно и зарабатывать себе на жизнь сама. А пока ходит на уроки, кормит со своей стипендии дворовых собак и мечется теперь, что выбрать: стать психиатром или всё-таки ветеринаром.

Имена некоторых персонажей были изменены

Ната среди подсолнухов

Не подведи Бога

Ната пьёт сильные противосудорожные препараты. Когда началась блокада, она поняла, что запасов дорогого препарата, который ей привозят из-за границы, осталось всего на несколько недель, и запереживала. Но почти сразу к ней пришло, как она говорит, странное спокойствие — «несомненный знак, что всё будет хорошо».

«Хорошо» означает, что откроется дорога, соединяющая Арцах с Арменией и остальным миром: «Лишь бы на условиях, не страшных для нас», — и не начнётся новая война: «Хватит уже, жалко мам, у меня самой сына через полтора года заберут в армию». В конце концов, будет хорошо, потому что плохо долго быть не может, уверяет Ната.

Мыть окна, чтобы согреться

«Я так спокойна, что моё спокойствие уже вызывает беспокойство», смеётся Ната. Наши разговоры зависят от графика веерных отключений электричества, так как со светом часто вырубается и интернет.

Отключение электричества в Мартуни — официально три раза в день по два часа — Ната смотрит на странице компании «Арцахэнерго». Но действительность не всегда совпадает с графиком: после подписания мирного соглашения в 2020 в Арцахе осталось только шесть из тридцати шести ГЭС, их мощности стало недостаточно для обеспечения электричеством всего населения, и оно поступало также из Армении, но с началом блокады азербайджанцы вывели из строя высоковольтную линию электропередачи. Бывает, что свет пропадает по полдня, а то и дольше.

Ната обогревает дом электричеством. Планировка дома позволяет использовать газ только боковым квартирам. В центральных же квартирах, как у Наты, нет возможности вытяжки — даже дровяную печь нельзя поставить.

Вечером, говорит Ната, они зажигают свечу, надевают куртки поверх свитеров, кутаются в одеяло и играют с дочерью в карты. Днём во время отключений стараются побольше двигаться, чтобы не замёрзнуть. Вот недавно затеяли большую уборку.

— Наверно, люди смотрели на нас и думали: вот чокнутые, — смеётся Ната, — света нет, продуктов нет, определённости никакой нет, а они окна моют.

Очередь за маслом и чаем
Фото: Ната Сагиян. «Вчера до часу ночи были в очереди, чтобы купить масло-чай»

Ната родилась в Степанакерте. В 90-ые её семья переехала в Россию и вернулась в родной город, когда девочка окончила школу. Ната переехала в Мартуни, когда вышла замуж. У неё двое детей. Дочка учится в школе, а сын — на финансового менеджера в колледже в Степанакерте. Вернее, учились: из-за блокады в Арцахе закрылись учебные заведения. После учёбы сын подрабатывает в шаурмичной. Вернее, подрабатывал: общепиты тоже закрылись.

(На момент публикации школы частично открыли, хотя из-за перебоев с электричеством обогревать их получается плохо — Калемон).

Ната работает парикмахером уже 20 лет. Когда пришло время определиться с профессией, её позвали на радио — хороший голос, знание армянского и русского языков, умение рассказывать. Но Ната застеснялась — «Какое радио, люди будут судачить, что я сижу, болтаю». Подумала поступить на факультет русского языка и литературы, но поняла, что с её неуёмной энергией будет сложно часами сидеть и слушать лекции, ей нужно постоянно что-то делать руками.

Тогда она последовала совету матери выучиться на парикмахера и ни разу не пожалела. Её знают в Мартуни и Степанакерте, от клиентов нет отбоя, а все её ученики успешно устраиваются на работу.

Сейчас из-за веерных отключений работа в салоне приостановилась — холодно, часто не бывает воды, кончаются краски для волос, да и клиенткам не до ухода сейчас. Но Ната говорит, что если даже у людей закончатся деньги и воды в салоне не будет совсем, она будет ходить по домам и делать женщин красивыми бесплатно: Ната знает, что хороший парикмахер зачастую заменяет всех докторов и психологов вместе взятых.

Чай взамен тревожных новостей

Незадолго до войны 2020 у Наты начались проблемы со здоровьем — сильная слабость, головокружения. Через несколько дней после начала войны жителей стали эвакуировать из Мартуни. Нату еле уговорили уехать — она не переносила длинные дороги. Мужчины остались в Арцахе, а её с дочерью, сестру с маленьким ребёнком, маму, тётю и старенькую бабушку приютили в гостинице в Вайке.

Там плохое самочувствие Наты вплоть до обмороков списали на переживания, вызванные войной, в местной больнице проверили сердце, давление, не нашли ничего тревожного и прописали успокоительные.

В Мартуни она вернулась сразу после окончания войны. Её квартира отделалась трещинами и отверстиями в стенах от снарядов — в отличие от квартир, которые выходили окнами во внутренний двор: у тех выбило стёкла.

Слабость и обмороки не проходили, но доктора продолжали утверждать, что это всё последствия перенесённого стресса — война, разрушения, погибшие родственники и знакомые. Пока однажды Ната не потеряла сознание прямо на улице и не впала в кому.

— Мы шли с подругами по мосту в Степанакерте. Мне стало плохо, подруга предложила купить воды в супермаркете и всё, больше ничего не помню.

Очнулась Ната в больнице. Сразу узнала лицо знакомого доктора, склонившегося над ней, увидела следы земли на одежде, вспомнила, как «несколько минут назад» потеряла сознание и с удивлением узнала, что пробыла в коме больше трёх часов. Ей сделали МРТ-снимок, который обнаружил опухоль в головном мозге, и срочно послали её в Ереван.

В Ереван пришлось ездить несколько раз — на тщательные обследования, в ходе которых оказалось, что опухоль доброкачественная и операбельная. Поездки Ната переносила тяжелее обычного: они пришлись на летнюю жару, а на блокпостах часто приходилось ждать по несколько часов, пока проедут азербайджанские колонны.

Сидим без света
Фото: Ната Сагиян. «Вот так сидим, ждём света. Обещали в 9 включить, с 7 нет, но ещё не включили»

— Но ничего, зато так я сама себя спасла, додумавшись упасть в обморок, — смеётся Ната. — А если серьёзно, мне так повезло попасть к [нейрохирургу] Андронику Калайджяну и его команде. Они — неземные, они с неба прилетели к нам. Столько жизней спасают, такую работу делают, пока сама не увидела, не могла даже представить. Я уверена, что наши нейрохирурги ничем не уступают хирургам Израиля и Германии.

Потом наступил послеоперационный восстановительный период, когда она заново училась ходить и говорить. Сейчас Ната получает противосудорожные препараты, которые одни принимают до нескольких лет, иные — всю жизнь, и раз в полгода посылает в Ереван проверочный МРТ-снимок головы, который ей делают в степанакертской больнице.

Нате нужно беречь себя: нельзя находиться на холоде, долго ходить и стоять, слушать громкие звуки. Когда муж начинает смотреть по телевизору новости и громко ругаться на экран, Ната уходит к соседке: «давай пить чай, хорошие конфеты раздобыла». Правда, конфет сейчас тоже почти не осталось — «Ничего, я после операции прибавила несколько лишних килограммов, как раз их сброшу», — но чай пока есть.

Ната старается избегать очередей, где люди нервные и кричат друг на друга.

Очереди образуются за продуктами, которые покупают по талонам — литр подсолнечного масла, килограмм риса, гречи, макарон и сахарного песка на человека в месяц; за хлебом — зерно в Арцахе ещё есть, но из-за перебоев с электричеством пекарни порой могут стоять весь день; за молоком — его привозят с молочных заводов в Степанакерт каждый день, а в регионы — два раза в неделю; за яйцами, которые часто заканчиваются на середине очереди; за туалетной бумагой, которой становится всё меньше и меньше. Мыло, чистящие жидкости, средства для гигиены исчезли с прилавков в первые дни блокады.

Ни света, ни воды
Фото: Ната Сагиян. «Сегодня сказали, отключат свет в 3 часа, а отключили в 10. И воду тоже отключили»

24 декабря 2022 Ната, которой трудно было стоять даже в сравнительно маленькой очереди, отважилась на участие в шествии жителей Арцаха к блокпосту российских миротворцев, расположенного на дороге Степанакерт— Шуши — с требованием вмешаться и заставить открыть дорогу жизни.

— У нас есть известный глазной врач, я увидела у него на фейсбучной странице призыв к шествию и подумала, что это мой долг — тоже выйти и показать миру, что мы не миримся [с создавшимся положением], а требуем открыть дорогу. Меня показали по телеканалам, интервью взяли; знакомые, которые знали о моей болезни, стали звонить, спрашивать, как я смогла преодолеть такой путь. После операции я, правда, ещё так долго не ходила пешком, но в тот день ко мне внезапно такая сила пришла, ещё я выпила лекарства, в том числе обезболивающее, и пошла.

— Мы собрались на площади [Возрождения Степанакерта], пошли к братской могиле (Степанакертскому мемориальному комплексу — Калемон), помолились и зашагали в сторону Шуши. Шли быстрым шагом, сначала не ощущала холода — всё внимание было на детях, которые были с нами: я говорила им, чтобы не отставали, натянули капюшоны, держали плакаты высоко. Но ближе к Шуши — там же высоко — был ледяной ветер, к тому же я вспотела от быстрой ходьбы и начала дрожать.

Шествие против блокады
Фото: Ната Сагиян.

— Мы остановились недалеко от блокпоста, дальше [миротворцы] пустили только нескольких мужчин. Женщины с детьми постояли и вернулись обратно, а мужчины остались на ночь в холодном [Степанакертском] аэропорту (где расположен штаб командования миротворческими силами — Калемон), а на следующий день пошли к зданию правительства, продолжали требовать встречу с [командующим российским миротворческим контингентом Андреем] Волковым, который так и не вышел к ним. Я не знаю, что дало шествие, но нам было важно выйти и рассказать миру, что мы есть, что у нас есть требования, что нашей свободе и жизни угрожают.

Бороться не зная за что

Маленький ребёнок сестры Наты любит чипсы. Его мама договорилась с ним, что покупать вредную еду она ему будет, но редко. «Очередное редко уже прошло, почему же не покупаешь мне чипсы?», — ноет мальчик.

Ладно, чипсы, но если нам могут привезти крупу и сахарный песок, то почему не могут овощи и фрукты? — задаётся вопросом Ната. Здоровые взрослые как-нибудь перебьются тем, что есть, в 90-ых было намного хуже, но дети, подростки — они же растущие организмы, им нужны фрукты и овощи. А как быть людям с диабетом, которым противопоказан глютен и из всего доступного по талонам ассортимента они могут позволить себе только гречу? Или людям с онкологией, или почечникам на диализе?

Самой Нате нельзя сидеть на крупах и нужны овощи и фрукты — от препаратов, которые она принимает после операции, увеличилась щитовидка. (На момент публикации в Мартуни впервые завезли морковь — по 1 кг на семью. Работники магазина не знали, откуда её привезли. В Степанакерте начали продавать по 1 кг апельсинов и мандаринов на семью — Калемон).

Уксус на магазинной полке
Фото: Ната Сагиян. «Хочу проснуться утром, включить новости, услышать, что дорогу открыли, магазины полны продуктами, все коммунальные услуги работают, люди начали все работать. Хочу мира»

Жители сёл, которые закатали овощи и фрукты летом и у которых куры и другая живность, находятся в лучших условиях, чем городские, но их продукции хватает только их большим семьям и соседям, на продажу не остаётся.

Ната говорит, что слышала, что некоторые усыпляют своих кур на несколько дней, чтобы сэкономить на кормах. Просто не выпускают кур и выключают свет в курятнике, птицы думают, что день ещё не наступил и продолжают спать.

— Вот бы можно было так с людьми, — вырубили и всё, пошли спать на несколько дней.

Но с людьми вырубать не получается. По ночам Нату часто мучает бессонница, и она мысленно задаёт вопросы — порой властям, порой в пустоту. Вопросов много, а ответов на них всё меньше и меньше.

Ната думает о том, что люди еле-еле начали налаживать жизнь после войны, а тут блокада. Детей и молодёжь лишили возможности образования. Сначала ковидный карантин, потом война, теперь закрытие дороги. Вместо того, чтобы учится, познавать, двигаться вперёд, больше ста тысяч людей катятся в первобытность.

Она хочет, чтобы власти честно признались народу, до каких пор будет закрыта дорога и на каких условиях она откроется — чтобы люди понимали, что их ждёт. А то неопределённость плохо влияет на психическое состояние: люди становятся злыми, набрасываются друг на друга из-за малейшего слова. А в любой попытке рассуждать о каком-то решении обвиняют в причастности к тем или иным политическим партиям.

— Мы, армяне, очень сильные, мы все борцы. Мы вытерпим и голод, и холод, лишь бы знать для чего. Вот это требуем, чтобы нам сказали. И тогда мы потерпим, сколько надо — и без еды, и без света. Самое сложное — бороться, не зная, за что борешься.

Злые, потому что брошенные

В первую карабахскую войну Ната была ребёнком. Воспоминания у неё фрагментарные, но во всех присутствует элемент удивительной сплочённости людей.

Тогда было хуже — не было еды и постоянно бомбили. Ната вспоминает, как в здания по обеим сторонам их дома попали снаряды. Её семью, которая укрывалась в подвале, завалило землёй, но они сумели выбраться. Её отец каждое утро под бомбёжками ходил в соседнюю деревню и приносил детям немного молока.

В апреле 1992 до них добрались родственники матери из села Марага — те, кто уцелел после страшной резни. Их затем при первой возможности вывозили из Степанакерта на кукурузниках. А пока родственники жили у них, дедушка Наты молол зерно на жерновах, а бабушка пекла из этой «грязной» муки блиты (лепёшки) на всех, и это была их единственная еда.

— Как бы трудно ни было, люди были вместе и помогали друг другу. А сейчас устали. Люди стали злыми, потому что они брошенные. В 90-ые были герои, которые объединяли народ, а не наоборот. На въезде в Мартуни висит большой портрет Монте. Каждый раз, когда мы проезжаем мимо него, муж громко говорит: «Здравствуй, Монте». Однажды я его спросила, почему он просто не смотрит на портрет, не кивает в конце концов, а так громко здоровается. Муж ответил: «Потому что он слышит меня. Ему там очень плохо. Он столько для нас сделал, освободил нашу землю, а мы не смогли удержать. Я так выражаю свою благодарность.

— Нам нужно быть вместе. Мне так плохо становится, когда начинают делить на арцахцев, хаястанци (армян, живущих в Армении — Калемон), спюрк (диаспору), когда начинают обвинять друг друга — кто за кого голосовал, чей родственник выше, кто богаче. Мы сейчас замкнулись каждый в себе, мы порознь, поэтому слабые, и нами легко управлять. Слушаешь людей по телевизору, на улицах, все говорят, говорят, но на самом деле не друг с другом, а каждый сам с собой. Мы постоянно обвиняем кого-то, и это нас ослабляет.

Ната
Фото: Ната Сагиян.

— Я смотрела видео, где красные береты тащат солдатских матерей (которые собирались не пускать премьер-министра Пашиняна к могиле своих сыновей — Калемон) с Ераблура. Несколько дней не могла прийти в себя. Если они так обращаются с матерями погибших солдат, то страшно представить, как они могут с другими людьми обращаться. Если мы объединимся — в Арцахе, Армении, диаспоре, — нас же намного больше, чем их, мы сильнее, тогда они будут бояться нас. Мы забыли, что не народ зависит от власти, а власть от народа.

— Нам надо сделать чистку внутри нас, убрать предателей, всех, кто сделал наше государство бизнесом, кто отправляет своих жён, детей отдыхать за границу за наш счёт, а новый лидер сам появится. Если изнутри никто не будет жрать, тогда снаружи нас не победить. Нужно, чтобы у людей в голове щёлкнул такой «чик» и они проснулись. Я всё думаю, думаю бессонными ночами, но пока не получается придумать, что это должен быть за «чик».

Такая тяжёлая, а как легко сдаёшься

Соседи дали Нате прозвище «Директор». Потому что я люблю собирать всех, и я немножко грубая: всё говорю в лицо, смеётся она. Даже когда Ната лежала после операции слабая и сама беспомощная, всё равно все приходили к ней со своими проблемами, утверждая, что она даёт им хорошие советы — будто к психологу сходили.

Ната говорит, что когда она помогает другим, ей самой становится от этого хорошо. Вот и давеча стояла в очереди с соседками, увидела, что у продавца уже руки дрожат — стольких людей обслуживать, ещё и пластиковые пакеты у него закончились. Пошла, принесла из дома пакеты и стала вместе с соседками помогать ему взвешивать и раздавать продукты.

— Ещё и шутила, смешила подруг, чтоб веселее было стоять. И тут один мужчина, которому, видимо, не понравилось, что мы хохочем, повернулся к нам и серьёзно спрашивает: когда дорога откроется, чего вам хочется, чтобы привезли первым делом? Женщины замолчали, а я говорю: Конечно, прокладки! Он застеснялся, отвернулся, а что? Пусть не лезет куда не надо!

Но и у Наты, конечно, бывают дни, когда хочется накрыться подушкой и плакать.

— Когда я лежала в реанимации после операции, умерла моя любимая бабушка. Потом тётя умерла. Мне самой было очень плохо, пока восстанавливалась. Мне дали третью группу инвалидности, но я плакала, когда шла на комиссию, я не хотела быть с инвалидностью, я хотела быть здоровой и сильной, никогда не пользовалась [привилегиями, которые даёт группа]. Мы все деньги потратили на дорогие лекарства, на пребывание в Ереване во время операции (у нас там никого нет), я не могла работать. Тогда было очень плохо.

— Но я человек верующий и много говорю с Богом. И когда мне хорошо, и когда — плохо. Если бы это был конец, говорю, ты бы давно сдохла. Раз ты держишься, значит, Бог тебя держит, не подведи его. Или стыжу себя: такая тяжёлая, а как легко сдаёшься. Если поддаться панике, скатиться в депрессию, так и умереть можно. Да, бывают трудные дни. Да, можно плакать, но сдаваться ни в коем случае нельзя.

Ната в парикмахерской
Фото: Ната Сагиян.

В один из таких трудных дней Ната написала в соцсети:

«В Мартуни нет света, нет газа, нет воды, в магазинах очень холодно и очень-очень больно на душе. И никакой помощи».

Её удивило и растрогало число сообщений со словами поддержки — не только из Армении, но и из других стран. Незнакомые ей женщины из Грузии и России написали, что разделяют её боль, спрашивали как могут помочь и предлагали перевести деньги. Предложение денег Ната сразу отмела — всё равно на их нечего купить. Но оказалось, что слова поддержки и молитвы извне очень важны: «Мне сразу стало так тепло, что я забыла, что нет газа и света».

Но одно сообщение Нату огорчило. Женщина из Мартуни написала: «Что вы паникуете? Да, света нет, ну и что, скоро дадут». Нату расстроило не то, что у писавшей женщины частный дом, который отапливается дровами, а во дворе течёт вода и она не понимает тех, кто живёт в квартирах без таких возможностей — в квартире Наты на втором этаже четырёхэтажного дома с отключением электричества насос перестаёт качать воду. Но что всё больше и больше людей привыкают к тому, что отсутствие электричества и другие лишения — это нормально. А привыкание в конце концов приводит к чувству беспомощности и нежеланию действовать, уверена Ната.

Погулять по Нью-Йорку

Вечерами, когда порой долго не бывает света, а игра в карты надоедает, Ната с дочерью мечтают.

Дочка мечтает о том, чтобы после школы поступить в медицинский колледж в Степанакерте, затем, если позволит финансовое состояние семьи — в Ереванский медицинский университет. Очень хочет пойти работать, как её брат.

Ната говорит, что сын подрабатывал с 12 лет, и что они с мужем и дочку поддерживают в её стремлении — «Когда пойдёт в колледж, пусть работает и тратит свои деньги на шмотки».

Сама Ната мечтает о собственном большом салоне красоты, где будут работать разные специалисты — «и приниматься на работу будут не по знакомству, а по заслугам». Очень мечтает побывать в Нью-Йорке, в который влюбилась ещё давно, посмотрев фильм «Один дома».

Ната и дети
Фото: Ната Сагиян.

Ната обожает читать медицинские и психологические энциклопедии: «Когда говорю с ними, врачи всегда спрашивают, есть ли у меня медицинское образование? Я говорю — нет, но моя профессия схожа с вашей: и у вас ножницы, и у меня» (смеётся) — и мечтает попробовать себя в психологии.

И чтобы их, «простых людей», не трогали, а дали спокойно жить в своих домах, на своей земле.

— Вот рассказала тебе про предложение работать на радио в молодости и теперь мечтаю и это осуществить.

— А поедешь в Степанакерт попробоваться, когда дорога откроется?

— Я никого не знаю [на радио], к тому же мне уже не 19, страшно, но, может быть, соберу всю смелость и поеду.

Ната расспрашивает меня о себе. Узнав, что у нас есть лошади, добавляет ещё одну мечту: как дорога откроется, приехать в гости и подарить себе фотосессию с ними. А я ей рассказываю про свою: вьющиеся волосы огненно-рыжего цвета и прошу записать меня на процедуру в ближайшее время.

И раз уж мы обговариваем наши связанные друг с другом уже не мечты, а планы, то вдобавок прошу открытку из Нью-Йорка.


С 12 декабря Бердзорский (Лачинский) коридор — единственная дорога, связывающая Арцах с Арменией, перекрыта азербайджанцами, называющими себя «независимыми экологами».

«Защитники окружающей среды» требуют остановить «незаконную эксплуатацию полезных ископаемых на территории Азербайджана» и разрешить им мониторинг на рудниках. Речь идёт о рудниках Дрмбон и Кашен, находящихся в Мартакертском районе Арцаха, куда азербайджанцы попытались проникнуть 10 декабря, но были остановлены охраной шахты.

Перекрытие дороги отрезало 120 000 жителей Арцаха — в том числе детей, пожилых, людей с инвалидностью, тех, кому нужны специальные лекарства — от внешнего мира, разделило детей с родителями, которые на момент перекрытия дороги оказались по разные стороны. С первых дней Азербайджан регулярно перекрывает подачу газа в Арцах — газопровод проходит по территории, отошедшей Азербайджану после войны 2020.

В республике происходят веерные отключения электричества, часто нет воды. С прилавков исчезло множество продуктов и товаров первой необходимости (для них теперь введена талонная система), из аптек — жизненно-необходимые препараты, детское питание, ощущается нехватка горючего.

В реанимации ждут тяжело-больные люди, которых нужно перевезти в ереванские больницы. Нескольких из них перевезли машины Красного креста, некоторых не удалось спасти.

Марал

По две стороны дороги

Часть первая: Марал

— Настоящая, профессиональная! Дашь поснимать?

Я передаю Марал камеру, и она направляет её на людей, здания, улицу, стараясь построить кадр и подпрыгивая от восторга, когда ей кажется, что он удался.

Мама обещала накопить денег и купить ей камеру, если Марал будет хорошо учиться. И она старается изо всех сил, потому что ей хочется иметь фотоаппарат «больше, чем гитару», а её деревенская школа — такая скучная. Школа в Ереване, куда она ходит с подругой Лианой за компанию уже несколько дней, совсем другое дело.

Марал с камерой
Фото: Хасмик Хованнисян

Я приехала на съёмку с Асланом. Девочки наперебой восторгаются им, гладят и просят погулять с ним на поводке. Я рассказываю, что Аслану 13 лет, у него сердечная недостаточность, он пожизненно принимает лекарство и раз в неделю едет в клинику на пункцию жидкости из брюшной полости и лёгких — сегодня как раз очередной день — и что он долго не проживёт.

Я уже было жалею, что произнесла последние слова. Обычно они вызывают грустные восклицания или слёзы, а мне хочется, чтобы у Аслана сейчас было как можно больше радости. Но подростки — Марал 12, Лиане 16 лет — принимают известие на удивление зрело. Задаривают Аслана ещё большими ласками, стараются повеселить его, замедляют шаг, приноравливаясь к походке пса, которому стало трудно быстро ходить.

Аслан
Фото: Марал Апелян

Дорога закрыта

Марал живёт в Арцахе, в деревне Мец Шен. Первого декабря она с мамой приехала в Ереван — на операцию по коррекции косоглазия. 14 декабря они должны были вернуться домой.

О том, что дорогу перекрыли азербайджанцы, называющие себя «независимыми экологами», они уже знали. Мама Марал, Севан, поговорила с полицейскими из Мец Шена и те обещали предупредить армянских военных и российских миротворцев, чтобы их пропустили. Армянские военные, правда, пропустили, а миротворцы поначалу запретили им ехать дальше.

Севан — медсестра и единственный медработник в Мец Шене. После долгих пререканий с миротворцами и трёхчасового ожидания на двух блокпостах ей удалось добиться разрешения на въезд — с условием, что машина, везущая их в деревню, вернётся обратно.

— Мы проехали [второй] пост и меня стало трясти, — говорит Марал. — Я вдруг подумала, что дорога может никогда не открыться, что мы можем потерять Арцах, и мне стало очень тревожно.

Мама отправилась дальше, а Марал вернулась обратно в Ереван. Она должна наблюдаться у докторов ещё как минимум месяц. Планировать так далеко теперь — непозволимая роскошь.

Теперь она живёт в доме Армине Бархударян, мамы Лианы и врача «Travelling doctors», организации, которая помогла осуществить её операцию.

Она скучает по родителям, созванивается с ними каждый день и спрашивает, что им нужно. Ей кажется, что посылку с едой и лекарствами миротворцы точно не смогут не передать.

Но мама говорит, что самое полезное сейчас — выходить на пикет — тот, что устроил перед зданием ООН советник государственного министра Арцаха Артак Бегларян ещё в первые дни блокады.

Марал на пикете
Фото: Хасмик Хованнисян

Севан не согласна с выбором места пикета — по её мнению, сидячую забастовку лучше устраивать перед зданием правительства или посольства России, — но считает, что сплочение гораздо важнее.

— Я иду туда, и журналисты тут же начинают брать у меня интервью.
Я стеснительная и мне нелегко общаться с людьми, но я никогда не отказываю — чем громче мы будем кричать, тем больше шансов, что мир услышит. А может, я — наивная и миру всё равно, но лучше ходить [на пикеты], чем вообще ничего не делать. Вот недавно видеообращение записали со мной, и оно разошлось в Твиттере. Давай посмотрим, сколько лайков видео набрало.

Марал открывает Твиттер и восклицает:

— 12 000, ничего себе!

— Это хорошо? Я не очень разбираюсь в Твиттере.

— Я бы сказала — очень!

Я привыкла к войне

Мы сидим в квартире Армине, временно ставшей для Марал домом, и пьём чай. Марал говорит на смеси западного и восточного армянского, вплетая в речь английские слова и щепотку арцахского диалекта.

— Ты боишься? — спрашиваю я.

— За себя не боюсь, — немного подумав, отвечает Марал. — Я привыкла к войне.

— Разве к войне можно привыкнуть?

— Можно, когда видишь её с детства. Я за арцахских детей переживаю: не хочу, чтобы они видели то, что видела я в Сирии.

— А что ты видела?

— Трупы детей — у одного нет головы, у другого руки, беременных женщин со вспоротыми животами, детей, которых бросали в кипяток. Мне было года четыре, но я до сих пор помню это.

Марал родилась в Кесабе, приграничном с Турцией городе, населённом преимущественно армянами. В марте 2014 боевики «Аль-Каиды» напали на город, устроив резню десятков армян-христиан. Семья Марал убежала в Латакию и вернулась через два месяца, когда сирийская армия восстановила относительную безопасность и разрушенную инфраструктуру в Кесабе.

Их дом, находящийся на самой границе с Турцией, почти не пострадал — Марал вспоминает, что только стены были изрешечены следами от пуль и покрыты надписями: «Аллаху Акбар» и «Вы следующие. Мы придём за вами». Турки использовали четырёхэтажный дом как смотровую площадку — оттуда город был виден как на ладони.

Марал, Аслан и Лиана
Фото: Хасмик Хованнисян

Мама Марал служила военной. Девочка рассказывает, что турки, особо не скрываясь, стали следить за ней и отцом, звонили с незнакомых номеров и угрожали.

— Когда ехала в школу на автобусе, видела, как они стоят на возвышениях и смотрят на нас. Точнее, то были арабы, перешедшие на их сторону.

— Как ты понимала, что они арабы?

— Они в основном отпускали бороды, но без усов. И волосы всегда всклоченные. Но близко не подходили (лукаво улыбается), знали — дочка Севан драться умеет.

Но потом турки позвонили маме и сказали, что если она не оставит работу и не покинет страну, то может забыть о муже и дочери. И мы в течение нескольких часов собрали вещи и переехали в Ереван, как и многие другие сирийские армяне до нас.

Два года, два переезда

Историческая родина оказалась совсем не готова к потоку беженцев. Государство не предоставило им правового статуса, не создало программ по предоставлению жилья. Марал рассказывает, что ей пришлось сменить первую школу, потому что её расстраивало, что к ней всё время подходили дети и интересовались, кто её семья: турки или арабы?

На накопленные в Сирии деньги Севан и её муж Гаро открыли закусочную. Гаро — кулинар, в Сирии семья владела двумя ресторанами. Однако маленький бизнес прогорел в ковидную пандемию. Севан устроилась медсестрой в больнице, а Гаро нашёл работу на стройке.

Полтора года назад Севан позвонил друг и предложил переехать в арцахскую приграничную деревню — медсестрой в медпункте. Через неделю Севан с мужем, дочерью и тремя кошками переехала в Мец Шен. Гаро получил работу ночным сторожем в местной школе..

— Понимаешь, — отвечает Марал на моё удивление поспешностью принятия такого серьёзного решения, — патриотизм — родина, Армения, Арцах, Сис-Масис, Севан, Татик папик — насаждается в нас, сирийских армянах, с детства. Всё для родины, нет ничего выше родины и служения ей. Наверно, я сама — не очень большая патриотка, но Арцах — мой дом. Это… Как бы сказать? Когда понимаешь, что так хорошо тебе не может быть больше нигде в мире.

Армянский флаг
Фото: Марал Апелян

В Мец Шене очень красивая природа, говорит Марал. Многие держат свиней и коров, и она часами может смотреть, как животные пасутся на зелёных холмах. Но в деревне совершенно нечего делать. Многие уезжают. В школе сейчас тринадцать учеников — в её классе четыре, а в последних трёх классах учеников нет вообще. Ещё три ученика, живущие в одной семье, собираются покинуть деревню, и если она тоже примет такое решение, то детей останется так мало, что школу, возможно, придётся закрыть.

— Я не хочу уезжать из Мец Шена, — говорит Марал. — Я очень люблю Арцах. В Ереване люди какие-то нервные, а там — весёлые, спокойные. Но я понятия не имею, что буду делать в деревне после окончания школы. Когда мы жили в Ереване, я ходила на всевозможные кружки — танцев, плавания, театральный, а здесь нет никаких занятий.

В Мец Шене живёт около 50 человек. Самому старому, рассказывает Марал, — 93 года. Каждое утро он спускается в центр деревни и сидит там до вечера. Иногда к нему приезжает сын. А самый маленький житель родился в прошлом году. Ещё несколько человек, которые приехали в деревню по делам и из-за закрытия Бердзорского коридора не могут вернуться домой, временно поселились в домах сельчан.

В деревне всего две возможности работы — либо сельская администрация, либо школа. Родители Марал мечтают определить её в военное училище, но выбор оставили за девочкой.

Новая дорога

Марал говорит, что до того как построили связывающую Арцах с Арменией новую дорогу, которая пролегает через деревню, жизнь в Мец Шене была значительно спокойней и безопасней. Дорога была неровная, каменистая, машины проезжали на низких скоростях. Сейчас она гладко-асфальтированная, по ней с бешеной скоростью несутся как легковушки, так и большегрузы, и сбитые животные стали обычным делом. Детям, живущим «по ту сторону дороги», каждый день приходится её перебегать дважды: на пути в школу и обратно.

Трассу строили азербайджанские рабочие под руководством турецких прорабов. За ними приглядывал российский миротворец Сёма — молодой парень лет 26-27.

— Он был очень хороший, мы все его любили. Бывало, рабочие отпускали реплики или снимали на телефоны наших девочек. Сёма гнался за ними и заставлял удалять фотографии. После работы он переодевался в шорты и играл с нами в волейбол.

Марал говорит, что многие рабочие стремились подружиться с сельчанами, некоторые даже говорили на чистом армянском языке. Взрослые не запрещали детям общаться с ними издалека, но близко подходить не разрешали. Беззубые старушки выходили к дороге, щёлкали семечки одними дёснами и вполголоса посылали беззлобные проклятия в адрес рабочих.

Марал
Фото: Хасмик Хованнисян

Бывали случаи, когда строителям требовалась медицинская помощь: например, получали солнечные ожоги или у кого-то поднималось давление. Когда первый рабочий, прораб-турок, пришёл к Севан с просьбой помочь ему, она посмотрела на его обожжённую руку и задумчиво произнесла:

— Могу кислотой прыснуть, станет ещё краше.

Турок шутку не оценил, испугался и убежал. Но Севан послала за ним миротворца и обработала ожоги. Марал рассказывает, что прораб рассыпался в благодарностях и заявил, что Севан — отныне его сестра.

— Но маму это очень возмутило. Она ему сказала, чтобы больше не смел этого повторять. Она ему помогла как человеку, потому что дала клятву [Гиппократа], но ненавидит его как турка и не может ему быть сестрой. Но его это не остановило, — смеётся Марал, — и он до конца повторял, как любит меня и маму. Правда, за её спиной — маму все побаивались.

Марал говорит, что руководство Сёмы узнало, что он играет с детьми в волейбол и его перевели. Последние два дня до окончания дорожных работ сельчане оставались с азербайджанскими рабочими одни.

Вкусный фалафель

Вечером мы вместе спускаемся к зданию ООН. На проспекте Маршала Баграмяна — заторы. Марал рассказывает, что девочкой быть в деревне нелегко.

— Сплошные требования и запреты. Нужно обязательно носить платья и юбки, держать ноги вместе, когда сидишь, быть скромной и послушной, а то никто замуж не возьмёт. Короче, скукотища. Я платья не люблю, мне нравится в брюках ходить. Ещё я умею стрелять и драться.

Пока мы медленно двигаемся вперёд в потоке машин, Марал рассказывает о своём первом опыте драки, когда ей было лет семь.

— Это было ещё в Сирии. В нашей школе был мальчик, Юсеф, который постоянно избивал меня — я приходила домой то с подбитым глазом, то со сломанным зубом и плакала. Мама сердилась, говорила — я солдат, а моя дочь не умеет защищаться. Ещё раз увижу, как плачешь, побью тебя. Однажды мне это надоело — с одной стороны этот Юсеф, с другой мама, не знаешь, что страшнее. И когда этот мальчик в очередной раз припёр меня к стене и таким елейным голосом произнёс: «Ну, что мы будем делать сегодня?», я неожиданно для себя сказала: «Будем бить Юсефа».

— Мама научила меня боксёрскому приёму — хуку левой по челюсти. Я ударила, и он упал. А я стала плакать — впервые в жизни ударила человека. Потом уже привыкла и стало легче наказывать обидчиков. Однажды один мальчик сломал ручку, которую мне мама подарила. А мама была на посту и от неё не было вестей уже три месяца. У меня глаза наполнились слезами. Я ударила его в лицо коленом. Поднялся шум, прибежали учитель, директор. Но меня не наказали, а мама вернулась в тот же день. С этим мальчиком мы потом подружились, а вот Юсефа выгнали из школы.

В центре мы паркуемся во дворе многоэтажки и дальше идём пешком. С Марал невозможно спокойно ходить по улицам — она не пропускает ни одной бездомной собаки или кошки. Увидев, как толстый рыжий кот неумело пытается перейти улицу, прячась под колёсами машин, девочка подбегает к нему, берёт на руки и переносит через дорогу — в безопасную траву.

Марал скучает по своим кошкам, которые даром, что семья, но с абсолютно разными характерами. Севук, например, — домоседка. Её дочерям Мими и Блоч нравится бродяжная жизнь — они могут исчезать днями, а то и месяцами, хотя стерилизованы.

Марал восхищённо заглядывает в витрины магазинов одежд.

— В Сирии мы жили очень хорошо. Там что медработники, что военные много получают. А в Мец Шене мы живём стеснённо, и я редко могу позволить себе хорошую одежду. Даже в школу Лианы стесняюсь ходить, потому что одежда у меня неважная.

Мы доходим до офиса ООН. Я, как и Марал, не уверена в продуктивности нашего участия, но согласна с ней — лучше постоять там с остальными и надеяться, что это к чему-то приведёт, чем томиться в ощущении собственного бессилия дома.

На пикете выступает Артак Бегларян, бывший омбудсмен Арцаха Гехам Степанян, который тепло приветствует «дочку Севан», бывший омбудсмен Армении Арман Татоян, и другие.

Девятый день блокады. Ночью состоится обсуждение вопроса перекрытия Азербайджаном Бердзорского коридора в Совете безопасности ООН и выступающие подчёркивают важность объединения людей и выражения солидарности Арцаху именно сейчас.

У здания ООН очень холодно. Людей немного, больше мужчин. Мне кажется, на армянских мужчинах редко увидишь тёплую обувь зимой, поэтому, когда включают жёлто-чёрную тепловую пушку, именно они первыми тянутся к потоку горячего воздуха. Подставляют ноги на несколько секунд и поспешно уступают место мне и Марал. Девочка садится на стул, вытягивает ноги к обогревателю и дует на пальцы сквозь тёплые перчатки, которые я одолжила ей — свои она не привезла, в начале декабря было ещё довольно тепло.

На пикете мы встречаем Анаит, хозяйку кафе «Илик», и идём к ней пить гранатово-розмариновый чай и есть фалафель. Марал, которая родом из Сирии и скучает по тамошней еде, признаётся, что такого вкусного фалафеля давно не ела.


С 12 декабря Бердзорский (Лачинский) коридор — единственная дорога, связывающая Арцах с Арменией, перекрыта азербайджанцами, называющими себя «независимыми экологами».

«Защитники окружающей среды» требуют остановить «незаконную эксплуатацию полезных ископаемых на территории Азербайджана» и разрешить им мониторинг на рудниках. Речь идёт о рудниках Дрмбон и Кашен, находящихся в Мартакертском районе Арцаха, куда азербайджанцы попытались проникнуть 10 декабря, но были остановлены охраной шахты.

Перекрытие дороги отрезало 120 000 жителей Арцаха — в том числе детей, пожилых, людей с инвалидностью, тех, кому нужны специальные лекарства — от внешнего мира, разделило детей с родителями, которые на момент перекрытия дороги оказались по разные стороны. В первые дни Азербайджан перекрыл подачу газа в Арцах — газопровод проходит по территории, отошедшей Азербайджану после войны 2020, позже подача возобновилась.

С прилавков исчезло множество продуктов и товаров первой необходимости, из аптек — жизненно-необходимые препараты, детское питание, ощущается нехватка горючего.

В реанимации ждут тяжело-больные люди, которых нужно перевезти в ереванские больницы (на момент публикации один пациент умер, двух перевезли машины скорой помощи Красного креста).

Генерал сказал нет Калемон

Генерал сказал нет

Мы проезжаем блокпост перед деревней, внезапно ставшей в сентябре приграничной*. Оттуда выезжает белая шестёрка и следует за нами, мигая фарами. Мы останавливаемся. Двое мужчин в форме — один в военной, другой в полицейской — приближаются к нашей машине.

(*В ночь на 13 сентября Вооружённые силы Азербайджана предприняли широкомасштабное нападение на населённые пункты Республики Армения. Были обстреляны города и сёла, атакованы системы ПВО и артиллерия. В результате двухдневных боёв Армения понесла значительные территориальные потери. 207 человек числятся погибшими и пропавшими без вести — Калемон)

— Полиция, — представляется Первый. — Кто вы и куда едете?

— Журналисты. Едем в деревню.

— Американец? — косится на Фёдора с камерой в руке.

— Русский.

— Он снимал пост, скажите, чтобы удалил фотографию.

— Хорошо. А лошадей можно? — киваю я на пасущихся недалеко в жжёно-жёлтых полях животных.

— Лошадей можно, — соглашается полицейский и начинает долго и внимательно изучать мои документы, не проверив, удалил ли Фёдор фотографию.

— Нужно позвонить генералу, — наконец говорит он, — узнать, даст ли разрешение на въезд. Подождите тут.

Пока он звонит генералу, его напарник неодобрительно оглядывает нашу машину. Наш гольф — и так потрёпанный жизнью — недавно на стоянке механика подвергся атаке бетономешалки, которая, недолго думая, начала работу прямо позади машины.

Работники бокса попытались исправить положение, пустив на машину струю воды, и теперь она выглядит так, будто бетон мешали прямо на ней.

— А почему на машине нет надписи «Press»? Почему она не с государственными номерами? И, вообще, вашей редакции пора поменять машину, — комментирует Второй полицейский, пока Первый докладывает кому-то, у кого прямой доступ к генералу, о нас, уже забыв непривычное его слуху название нашего издания.

Я выразительно смотрю на их Ладу без опознавательных знаков полиции.

Первый полицейский возвращает мне документы и отдаёт распоряжение дожидаться решения генерала вместе с ними на блокпосту. Мимо нас проезжают машины, но их никто не останавливает.

— Надо было нам спрятать камеру, спокойно бы проехали, — с досадой замечаю я.

— И правда, чего вам вздумалось вытащить камеру прямо на посту? — соглашается Второй полицейский, поёживаясь и переминаясь в не по сезону лёгких туфлях.

— Так мы вообще не думали, что здесь кто-то есть, людей-то не было видно.

— Холодрыга же, вот мы в машине сидели.

Лошади Сотка
Фото: Фёдор Корниенко

На гранитно-синих горах, длинной, слегка вогнутой стеной выстроившейся за пшеничными полями — азербайджанские позиции.

— Вам бывает страшно? — спрашиваю я.

Первый полицейский удивлённо смотрит на меня.

— Ни капли, — твёрдо отвечает то ли недоумённо, то ли обиженно на столь нелепый вопрос. Засовывает сигарету между губ, складывает ладони вместе, большим пальцем пытаясь получить огонь от затухающей на ветру зажигалки.

Затянувшись, он спрашивает о цели нашей поездки в деревню.

— Неделю назад я на короткое время была в деревне, и она произвела на меня удручающее впечатление. Как вам описать? Как будто апокалипсис начал своё наступление именно с этой деревни. Как будто там сразу случились землетрясение, цунами, ураган, ядерная война. Разруха, нищета, безнадёжность поразили меня. Очень хотела вернуться — найти там что-то светлое, снять гнетущую тяжесть, что осталась.

Нет, я сдерживаюсь и не отвечаю так — вдруг он из этой деревни и я его обижу? Я просто говорю, что мы пишем человеческие истории.

— А они как-то помогают? — спрашивает он.

— Помогают чему?

— Ну, чтобы люди прочитали и дали деньги беднягам, про которых вы пишете. Или крышу бы им починили, не знаю, с одеждой детям помогли. А то кому нужны ваши истории?

И бросает на землю окурок.

***

Проходит полчаса. От генерала не спешат перезванивать. Я уже не чувствую кончиков своих ушей и больших пальцев ног. Светит яркое солнце, но его силу перекрывает холодный ветер, обычный в этих краях.

У обочины на противоположной стороне дороги останавливается ЗИЛ. Водитель выпрыгивает из машины, оставив дверь открытой, и бежит к нам.

— Парни, дайте воды, — улыбается он, на ходу пожимая руки обоим, — закипела, проклятая.

В кузове синхронно, будто по линейке стоят три коровы — на фоне розовеющих в предзакатье гор. Пока водитель занят разговором с полицейскими, я решаю сфотографировать их.

Я делаю пару шагов к машине, и тут грузовик неспеша трогается.

Значит, водитель — не этот мужчина. Водитель, видимо остался в машине. Но нет, вот же виден руль в открытую дверь. Ну, наверно, на пассажирском сиденье сидит его товарищ, сейчас остановит машину.

Я не знаю, почему я впадаю в ступор и прилежно слежу за возникающими в голове глупыми предположениями. Но за ними я упускаю драгоценные две-три секунды. Машина неуверенно поворачивает влево, отводя взгляд с припаркованного впереди другого грузовика и, быстро набирая скорость, катится к ущелью. По дороге сюда я снимала это ущелье с полузасохшей, смахивающей на широкий ручей рекой.

Я выхожу из ступора и кричу:

— Машина поехала!

Мужчины оборачиваются на мой крик. Водитель роняет бутылку с водой и бежит к машине, громко вспоминая чью-то мать.

— Быстрее, — орут вдогонку полицейские, — Успей!

Но водитель не успевает. ЗИЛ сносит металлическую ограду и стрелой вонзается в речное дно. Кажется, я слышу стук коровьих голов по борту машины.

Мы бежим к каркасу, торчащему из реки. Коровы привязаны к борту за шеи тонкими бечёвками — такими перевязывают тюки с сеном. Особо заботливые владельцы везут коров так. Незаботливые просто ставят животных в кузов.

Первая корова лежит на дне грузовика. Вторая упала на неё, и обе придавили Третью. На её ноздрях кровь, она тяжело дышит. Бечёвка сдавливает ей шею.

— Кто-нибудь, дайте нож отвязать коров! — кричит водитель, который уже прыгнул в кузов.

Ножа ни у кого нет. Я предлагаю бросить ему зажигалку, но тут появляются двое мужчин — с лицами, будто сошедшими со стены «Их ищет милиция». Видимо, проезжали мимо. У каждого из них есть по перочинному ножу. Водитель, тихо и монотонно матерясь, начинает резать бечёвки.

Первая корова лежит плашмя, дышит нечасто и словно нехотя. Кажется, она не в сознании — то ли сильно ударилась головой, то ли её задавила Вторая.

Останавливаются ещё две машины. Из них выходят люди и предлагают помощь.

— Помогите коров спустить, — просит водитель.

Мужчины отговаривают его от этой затеи — даже если коровы встанут и сами прыгнут, переломают себе ноги.

— Что ж ты на скорость-то не поставил? — беззлобно укоряет водителя Второй полицейский. — Кто на спуске машину на нейтралку ставит?

— Так кто мог подумать? Я же на секунду — воды взять.

Я живу в деревне уже больше десяти лет. Мы с Фёдором держим лошадей, и каждый год несколько грузовых машин привозят нам сено. Мало кто из них ставит машину на скорость. Мало кто вообще гасит её. Водители обычно стараются припарковаться на спуске — чтобы потом завелась с толкача.

Огромные машины из года в год проходят техосмотр и получают заветную бумажку, несмотря на множество неисправностей, опасных и для водителя, и для окружающих.

К ЗИЛу подъезжает трактор — видимо, кем-то вызванный из соседней деревни. Водитель одной из остановившихся машин передаёт трактористу трос — будто вытащенный из мусорки металлический обрывок, как шнурок, перевязанный в нескольких местах. Он соскакивает при первом же рывке трактора.

— Да что же делать? — хватается руками за голову водитель.

— Первым делом перерезать ей горло, — кивает один из собравшихся на Первую корову. — Не жилец.

Я внутренне вздрагиваю, но молчу. Ещё несколько лет назад я бы запротестовала — шумно и со слезами, поклялась бы достать из-под земли ветеринара, который её обязательно спасёт. Но многолетняя жизнь в деревне научила распознавать признаки нежизнеспособности коров, один из которых — сильное вздутие всего тела.

Перерезать ярёмную вену нужно для того, чтобы не пропало мясо — доумри корова сама, её мясо уже нельзя будет продать по хорошей цене.

Тракторист говорит полицейским, что нужна большая машина. Те разводят руками.

***

Я набираю 911. Называю адрес, прошу их приехать вытащить грузовик. Оператор заполняет мои данные и обещает, что «мальчики скоро позвонят». Через несколько минут перезванивает «мальчик», и у нас с ним происходит такой разговор.

— К вам какой-то трактор подъехал, — говорит он. — Вытащит.

— Он не смог. Нужна машина потяжелее. И побыстрее. Там коровы внутри.

— Понимаю. Но у нас нет техники, чтобы вытащить ЗИЛ.

— Как это у МЧС может не быть техники?

— Вот так и может. А где водитель? С ним всё в порядке? И, вообще, с вами рядом есть мужчины? Передайте им, пусть лучше они объяснят.

— Вы что, издеваетесь? Я же вам и так всё объясняю.

— Дайте водителю.

— Водитель в кузове, пытается поднять коров! — Я перехожу на крик. — Зачем вам мужчины, если я рассказываю вам всё, как есть?

— Чтобы понять, что за машина, какая именно техника нужна…

— Так я же говорю вам, что это ЗИЛ, а в нём три коровы! Какая вам ещё информация нужна?

— Ну, если вы думаете, что разбираетесь, — продолжает «мальчик» расслабленным тоном светской беседы, — тогда скажите: у нас лебёдка рассчитана максимум на тонну, подойдёт?

— Нет, конечно. Это же ЗИЛ! — я почти плачу от злости.

— Ну вот, видите, я же говорю, что у нас техники нет. Вот если бы была угроза человеческой жизни — застрял в машине, ранен, тогда обращайтесь, мигом примчимся!

Я в ярости нажимаю на кнопку отключения. Ко мне подходит Первый полицейский.

— Ты лучше возьми своего Фёдора и уезжайте, — говорит он. — Мы что-нибудь придумаем.

Я предлагаю вместо советов дать мне сигарету. «Бандиты» кому-то звонят, ищут машину. Мужчины начинают коситься на мою сигарету, и я перехожу дорогу.

Ко мне подбегает бежевая собака — постовая, которая до этого или спала, или копошилась в мусорных кучах на местных полях. Она худая, часто прищуривает глаза — в них начинающийся гной.

Постовая собака

Чем-то болеет, — по привычке констатирую я, но не могу сосредоточиться на симптомах и вероятном недуге. Я опускаюсь на корточки. Собака подстраивает спину под мою руку, прижимается ко мне, и мы смотрим на грузовик через дорогу.

Позади нас пшеничная охра и уже наполовину розовые закатные горы. Я думаю о том, что когда бы я ни приезжала в эти края, у меня начинается тревожность и желание немедленно уехать. Что-то зловеще-безнадёжное, необратимо-покинутое есть во множестве полудостроенных домов, грудах покорёженного металла, заброшенных зданий заводов с разбитыми мутными окнами, в щерящихся осколках тёмных глазниц.

Даже острые, холодные линии гор, даже вспаханная земля под блакитными облаками не дают сил; кажется, они равнодушно отстранены от людей и их разбросанных семечками домишек.

***

Я гашу окурок о землю и прячу в карман. Перехожу дорогу обратно к грузовику, к которому подъехал другой ЗИЛ. Собака идёт было за мной, но передумывает и возвращается на обочину.

Водители обоих грузовиков переговариваются о способе перетаскивания коров из одной машины в другую. Вновь приехавший водитель вяло предлагает помочь коровам спрыгнуть на землю, потом поднять к нему в грузовик. Кто-то из мужчин цокает, поднимает вверх палец и велит ему подогнать машину задом — кузов к кузову, чтобы перетащить коров.

Собравшиеся сельчане вновь настаивают на необходимости зарезать Первую корову. Владелец с сожалением смотрит на неё и перебирает в руке нож — словно в надежде, что корова одумается умирать.

Второй ЗИЛ вплотную подъезжает к первому. Мужчины залезают в кузов и начинают перетаскивать Вторую Корову. Кроме пары пустяковых царапин, видимых повреждений на ней нет, но вставать она отказывается. Мужчины тащат её за рога, хвост, ноги. Её огромный беременный живот проталкивается во вторую машину, сосок набухшего вымени на миг застревает в узкой щели между двумя грузовиками, затем и вымя скрывается за бортом второго грузовика.

Третью корову удаётся поставить на ноги. Она смотрит вокруг непонимающими глазами, затем делает шаг, наклоняет голову и… начинает жевать сухие травинки — сено, которое туда положили, чтобы не скользить на навозе — на дне машины.

Но загоняют её во вторую машину тоже с трудом. Она медленно переступает через лежащую навзничь Первую Корову. Спотыкается об неё задними ногами, падает на животное. Её поднимают за хвост и гонят дальше в грузовик. Водитель слегка отъезжает, выпрыгивает из машины и закрывает борт.

Проезжавшие мимо машины, часто на огромных скоростях — их сквозь зубы, чтобы не оскорбить слух единственной среди них женщины, матерят мужчины, устраивающие коров, — уже не замедляются. Я перехожу дорогу — посмотреть на бежевую собаку, которая оказалась скрыта от моих глаз за одной из остановившихся машин. Она лежит в поле и лижет лапу.

Я глажу её и возвращаюсь к грузовику. Там остались Первая корова и её владелец. Из стыка между дном и бортом машины тонкой, но стремительной струёй льётся в реку алая жидкость. Водитель перерезал горло Первой корове.

К нам подъезжает УРАЛ; цепляет трос. Водитель ЗИЛа оставляет корову и залезает в кабину. У него получается завести мотор, который наполовину в воде. УРАЛ начинает тащить. Первая попытка проваливается — обломки ограды моста держат днище. Водитель глушит машину, прыгает в воду, чтобы вытащить из речного ила ограду. Во второй раз ЗИЛ уже не заводится, но УРАЛ тянет и сам: сначала медленно и тяжело, но вдруг ЗИЛ, как пробка, выпрыгивает на обочину.

Водитель ЗИЛа с коровами в кузове подходит спросить владельца, куда везти коров. Владелец предлагает помочь ему спустить из машины уже мёртвую Первую корову и прямо на месте разделать её. Полицейские возмущаются и требуют, чтобы он пачкал двор у себя дома, а не на посту. Водитель нехотя подчиняется.

***

У нас в багажнике собачий корм. Я насыпаю его бежевой. Тут же откуда-то прибегает белый щенок. Корм закупорен в трёхлитровую пластиковую бутылку. Я яростно трясу её. Собаки — обе худые, с выступающими рёбрами — набрасываются на коричневые треугольники.

К нам подходит Второй полицейский, одобрительно улыбается кормёжке и сообщает:

— Генерал сказал нет.

Я пожимаю плечами — кому он сейчас нужен, этот генерал?

Генерал сказал нет

Мы садимся в машину и уезжаем. Я прошу Фёдора включить Гребенщикова. Он нажимает на первое попавшееся. Это — «Не судьба».

…Наступает момент
И рукам уже не удержать
Каменной тяжести лба.
Настоящих нас даже не было здесь
Дольше, чем на мгновенье…

Гребенщиков прерывается звонком женщины из соседней деревни, у которой мы днём были в гостях. Она спрашивает, удалось ли попасть в деревню, в которую мы планировали. Я рассказываю ей о коровах. Бедный человек, расстраивается она. Жизнь у деревенских и так не сахар, а тут ещё убытки понёс. «Бедный человек», стоя у умирающей Первой коровы, сокрушался точно так же — будто это не он проявил халатность, а «злой рок» вмешался и убил его корову.

Какое-то время мы едем молча. Я думаю о том, что была ближе всех к грузовику и если бы не замерла, а побежала, то успела бы вскочить в него и нажать на тормоз. И Первая корова была бы жива. Но, возможно, и не успела бы. Этого мы уже не узнаем — аварии, как любая история, не терпят сослагательного наклонения.

До нашего дома 180 км. Мы проезжаем их в кромешной тьме: ни единого фонаря на бесконечно тянущихся, местами очень узких дорогах.

Здесь живёт его душа

Здесь живёт его душа

Я рассказываю Киме, что мечтаю познакомиться с ней уже два года — с того дня, когда впервые увидела её пронзительные глаза. В разных постах в соцсетях режиссёра Анжелы Франгян и продюссера Соны Маргарян. В видеоклипе рэпера Лёки, дважды потерявшего дом в первой и последней арцахских войнах.

— А, они мои друзья! — Радостно восклицает Кима. — Лёка, да, снял меня в своём клипе «Я ещё есть». Ну вот, я ещё есть. Мне 91 год, и я ещё жива. Мои подруги все почему-то померли, а мне не до этого, у меня внучка скоро должна родить, правнучка у меня будет!

Нарисованная на кружке белая собака обнимает красного кота. У кружки чайный налёт и отколовшийся край.

— Эту чашку давно пора разбить, — говорит Кима. — Но рука не поднимается. Ведь на ней записные враги выбрали дружить.

— Решено, — поднимает вверх указательный палец, — пить из неё я не буду, не люблю сломанные вещи, но чай в ней заваривать — буду.

Кружка Кимы
Фото: Хасмик Хованнисян

***

Кима сидит на неубранной ещё постели. Через час она пойдёт на завтрак, а работники дома престарелых аккуратно застелят постель и приберут комнату. Многие постояльцы убираются сами, но Киме полагается по возрасту.

На подоконнике стоят цветы в горшках. Кима ухаживает за ними, потому-что «всюду, где можешь, нужно создавать красоту». Этот, — показывает Кима на правый горшок; взмах руки выходит как касание невидимого смычка к скрипичным струнам, — скоро зацветёт красными цветами.

Цветы Кимы
Фото: Хасмик Хованнисян

Кима — худощавая, сереброволосая, в джинсах и синей рубашке мужского покроя. Залитая солнечным светом комната, лаконичная красная мебель, — кажется, будуар знатной дамы. По четвергам — литературные кружки и музицирование. Высший свет почитает за честь оказаться в списке гостей.

— Ко мне позавчера приходили мои ученики из Шуши, мои золотые мальчики, — говорит Кима. — Я их так называю, потому что они на музыкальном конкурсе взяли золото. Двое военные, другой архитектор, третий в консерватории учится. Хорошие ребята. У меня телевизор не работает, что-то там нужно установить — они сказали, что на днях придут, сделают.

— Но я, — тонкие пальцы снова взлетают вверх, — сказала им не беспокоиться, работники [дома для престарелых] этим займутся.

— Ко мне тут очень хорошо относятся, директор — хороший человек, и персонал подобрал приличный. У меня отдельная ванная, кормят тут неплохо, вот все потолстели. Мне это безразлично, я мало ем. У меня даже прозвище такое: «Мало-мало».

Дом престарелых рассчитан на 20-30 человек, но живёт в нём 129 — переселенцы из городов и деревень, отошедших после войны 2020 Азербайджану.

— Столько деревенских переселили сюда, совершенно непонятно, о чём с ними говорить, — разводит руками Кима. — Говорят, переселенцам будут давать квартиру. Многие приехали сюда под этим соусом, а мне всё равно — дадут, не дадут. Даже если дадут, моим это уже не будет. Мой дом остался в Шуши.

***

У Кимы три сына. Старший живёт в Украине, «в той части, которую ещё не так бомбят», младший — в Ереване.

— А средний, мой Горик, — Кима умолкает, опускает глаза на сложенные руки, затем, слегка сжав пальцы, продолжает, — он был особенный. Мы друг друга с полуслова понимали.

Когда началась война, рассказывает Кима, Гор оставил матери записку со словами «Я уехал» и пошёл добровольцем в разведку.

«Когда началась первая карабахская», — уточняю я мысленно и съёживаюсь: мы как-то легко, без запинки стали произносить — первая, вторая, апрельская… Кима же не уточняет: все они — одна нескончаемая война.

Кима поехала за сыном. Обосновалась в Степанакерте. Выходила сына все три раза, когда он получил ранение — однажды в руку, которую чуть не ампутировали. Когда наши взяли Шуши — сын был в числе освободивших город, — говорит Кима, она предложила ему продать квартиру в центре Еревана и переехать в Шуши. Оттуда её предки по материнской линии.

— Я купила шикарную четырёхкомнатную квартиру на четвёртом этаже, у леса. У меня ученики по всему Карабаху были, я зарабатывала, мы хорошо зажили…

17 апреля 1992, говорит Кима, был последний бой Гора. Его ранило в шею. «Будто меня подняли и со всего маха ударили об землю», — так описывал свои ощущения сын.

Кима
Фото: Хасмик Хованнисян

Годы спустя ранение дало о себе знать. Появились жуткие боли, начал меняться голос. Кима долго уговаривала сына поехать в больницу на обследование. 

Врач в Ереване прямо сказал ей: «Рак, четвёртая стадия. Месяц жизни».

— Они хотели оставить его в больнице, но я привезла его в Шуши. Он прожил месяц и ещё год. Боли как-то облегчал морфий. У него девушка была, приехала к нему из Ялты. Хотела от него ребёнка. Но он сказал: «Я своего ребёнка сам должен вырасти» и отправил её обратно. Знал, что не успеет.

— Никогда не жаловался — волевой был, весь в меня. Я сидела возле него и держала его за руку. В последние свои минуты сказал: «Мама, уйди из комнаты». И я ушла.

Ему 55 лет было. Я похоронила его в Шуши. Всем запретила плакать. В жизни он был спокойный и умный, мы должны были правильно похоронить его. 

Помолчав, Кима добавляет: 

— Они [азербайджанцы] сломали памятник на его могиле. Я просила ребят горсть земли привезти с могилы, похоронить в Ереване, рядом с отцом, но не получилось.

***

Во время войны Кима выехала из Шуши одной из последних.

— Я вообще не собиралась уезжать. У меня с собой был нож сына, и если бы турки пришли, я бы перерезала себе вены. Что такое смерть? Всего лишь мгновение. 

Помолчав, Кима вспоминает, как навещала могилу сына в один из последних дней войны — не подозревая, что больше не увидит её.

— Ко мне подошли наши военные — усталые бородатые мужики, и сказали, что мне лучше уйти. Тогда я сразу поняла, в чём дело. У меня подкосились ноги. Ребята меня подхватили, кто-то сказал принести коробку — там большая коробка лежала. Меня посадили в эту коробку — благо, я маленькая, поместилась — и стали тащить с кладбища вниз по горке. 

Внизу пошептались и оставили меня. Я перевернулась на живот и поползла. Скомандовала себе: «Кима, поднимайся. А если азеры придут [прямо сейчас]?». Это меня подстегнуло. Потом меня сунули в машину и отвезли к автобусу с каринтакцами. Меня посадили в автобус, и мы поехали в Ереван. С Каринтака уже поднимались азербайджанцы.

***

На прикроватной тумбочке лежат сокровища Кимы. На фотографии мужчина слегка обнимает за плечи молодого парня.

— Это мой младший сын. А этот мальчик — сын его друга, он герой, в Джабраиле погиб. Адам его зовут. 

2000, 2001, 2002… всплывают в голове цифры на надгробиях.

— А этого мышонка я на улице нашла и взяла к себе. Что он один будет на улице делать? Пусть у меня поживёт. 

Позади мышонка и верблюда, привезённого Киме внучкой из Египта, устроилась пятидесятилетняя коробка-шкатулка с колодой карт. Иногда балуюсь, смеётся Кима.

Фотография на прикроватной тумбе
Фото: Хасмик Хованнисян

Ещё она спускается в сад, когда мужчины садятся за нарды, и присоединяется к ним. В жаркую погоду Кима выходит исключительно в белом, «вот даже панамка у меня белая». В нарды она играет хорошо, и часто выигрывает. За спиной жильцы дома шушукаются: «Всё с мужчинами общается».

— Я же говорю — необразованные, из деревень, что с них взять? — пожимает плечами Кима. — Судачат больше женщины. Мужчины выстраиваются передо мной, как оловянные солдатики. Я им сразу сказала: я, конечно, интеллигентный человек, но если надо будет, могу и пощёчину дать.

Мужчины
Фото: Хасмик Хованнисян

— Я говорю [жильцам], что тут — Палата номер 6, но никто не понимает, что я имею в виду, не читающие тут люди, — смеётся она.

***

Кима берёт с тумбочки сборник стихов армянской поэтессы Сильвы Капутикян в переводе Окуджавы и Мандельштама. Его подарили работники дома престарелых. 

Капутикян слишком зациклена на своей драматичной любви, считает Кима, но пишет весьма неплохие стихи. 

— Вот, послушай один из моих любимых, — предлагает она: 

В чужом краю, в полях чужой земли

Без имени пропал он, без могилы, 

Хотя б домой рубаху привезли, 

Чтоб мать слезами кровь на ней отмыла… 

Но памятник-родник стоит в селе, 

В тени орешины зеленокудрой. 

Немало их на каменной земле — 

С войны у нас такой обычай мудрый. 

Есть где поплакать матери седой. 

Она сюда приходит утром рано, 

Мешает слёзы с льющейся водой, 

Ласкает камень алый, словно раны. 

Так каждый день встречаются они — 

Сын с матерью, друг друга утешая. 

Бежит вода — бегут за днями дни, 

Безвыходное горе облегчая.

Кима всматривается в строки, слегка прищурив глаза, но читает без очков.

Кима читает
Фото: Хасмик Хованнисян

***

Люди часто недоумевают, почему Кима не переезжает к сыну в Ереван. 

— А я не хочу. Я собираюсь тут справить своё столетие. Приглашаю тебя, балик джан. 

Я не могу уехать отсюда, потому что душа Гора здесь, я чувствую. Горик приходит ко мне во сне, неизменно спрашивает, как у меня дела и всегда говорит: «Мама, всё будет хорошо, всё ещё будет хорошо». И исчезает. 

Но однажды, два года назад сон был другой. Горик выходил из пещеры, ведя за собой лошадь. Я зову его, а он мне — мама, я не могу прийти, я лошадь держу. Я его спрашиваю — а почему ты в пещере живёшь? А он отвечает — лошадь так хочет.

На следующий день началась война.

***

Примерно раз в месяц Кима едет в Ереван — проведать сына и внучку. Когда автобус проезжает мимо Шуши, Кима просит водителя Мхера замедлиться. Приподнимается и тихо говорит: «Здравствуй». 

***

Кима перескакивает с темы на тему. Путает даты, но помнит имена своих самых первых педагогов по скрипке, соседей, важных людей своего детства. Например, еврейку Розу Львовну, приятельницу матери, которая преподавала немецкий в мединституте. Мама Кимы тоже заканчивала медицинский, но муж не позволял ей работать — «очень уж она была красивая, ревновал её».

Именно Роза Львовна разглядела в живой девочке способности и уговорила родителей отдать её в музыкальную школу.

Кима читает
Фото: Хасмик Хованнисян

— Я помню, что пела перед комиссией: «Мы едем, едем, едем в далёкие края…». Комиссия постановила: «Девочка скрипичная». Я заупрямилась: я не хотела на скрипку, я хотела играть на пианино. 

Они возразили: у вас даже пианино нет. Мы, правда, не могли позволить себе пианино. Нас было пятеро девочек — я самая младшая, — и отец еле успевал в военные-то годы (великой отечественной, продолжаю вести хронологию я. Сколько же войн было в её жизни). А я нарисовала на большом листе бумаги клавиши и говорила: есть у нас пианино, я так буду учиться! 

В конце концов уговорили меня на скрипку. Я ходила в музыкальную школу при консерватории, которая тогда только открылась. В семь утра приходили уборщицы. Я проскальзывала с ними в школу и занималась на пианино, пока никого не было. Так несколько лет, пока папа не смог купить мне инструмент.

***

Кима вспоминает своих учителей по скрипке и своё сценическое «причастие».

— Моего первого учителя по скрипке забрали на войну. Был 1941 год. Еврейский мальчик был, Гордон его фамилия была — и учил, и сам учился на последнем курсе в Консерватории. Второй, Атик Саакович, вернулся с ранениями и не мог преподавать дальше. Третий — Хорозян, первая скрипка оперы был. Джаник мой. Умер в годы войны, от воспаления лёгких. Мой папа долго корил себя, что не знал о его болезни.

Хорозян говорил со мной о Паганини. Подарил мне фотографию великого композитора. И сделал умную вещь — послал меня на концерт, хотя я сравнительно недавно начала заниматься. 

Мне было 10 лет, мы приготовили программу. И вот я на сцене. В старой одежде, заштопанных носках — я донашивала одежду за сёстрами, но позже научилась перешивать её так, что никто не догадывался, что она старая. Аккомпанировала мне женщина по имени Ашхен. Сидят профессора, смотрят на меня. Я важно киваю Ашхенчик — можно начинать. Без смущения сыграла, поклонилась и ушла. Все засмеялись — это девочка далеко пойдёт.

Так я познала вкус сцены, и он мне понравился. Я полюбила скрипку. Я каждую из четырёх струн по своему обозначала, разговаривала с ней. И скрипка разговаривала со мной. 

Когда я поступила в консерваторию, у меня ещё школьная скрипка была, которую давно нужно было поменять. Я училась на отлично и получала стипендию на 25% больше, чем остальные. Я случайно познакомилась с человеком, который привёз скрипку из Ленинграда. Замечательную скрипку. Я договорилась с ним постепенно расплатиться со своей стипендии и купила у него инструмент. 

Фото: Хасмик Хованнисян

Эта скрипка была со мной все эти годы. После войны (последней, опять машинально отмечаю я) я подарила её музыкальному училищу Степанакерта — в благодарность. Когда-то, когда я только переехала сюда, они выделили мне часы, дали учеников, чтобы я могла зарабатывать на жизнь. 

Порой я сильно скучаю по моей скрипочке. Так, что хочется потребовать её обратно. Но быстро проходит, пусть играют на здоровье. 

***

Со своим мужем Кима встретилась в каком-то смысле тоже благодаря скрипке. Перебирая серебряные кольца — одно ей подарил муж ещё до свадьбы, другое она заказала Гору в Степанакерте, — Кима рассказывает: 

— Я познакомилась со своим мужем в грузовике. Умер один из моих любимых преподавателей училища. И мы учениками собрались и поехали на похороны. Обратно зачем-то ехали на грузовой машине. 

На дороге борт грузовика сломался, и мы вылетели. Я потеряла сознание, приехала Скорая. На вступительные экзамены в Консерваторию пошла вся забинтованная. 

 

Кольцо Кимы
Фото: Хасмик Хованнисян

Спартак, парень, который сидел рядом с водителем в грузовике, начал приходить за мной в Консерваторию. Обзавёлся там друзьями, всё узнавал про меня. А я была надменная и воротила от него нос, потому что он был на три года старше и без высшего образования. 

Потом его забрали в армию, в украинский город Мукачёво. А его друзья «приглядывали» за мной.

Когда вернулся, встретились. Я его так строго спросила — почему нигде не учишься? А он мне — мама работает уборщицей, папы нет, а у сестры туберкулёз. Мне нужно работать, чтобы лекарства ей оплачивать.

Знаешь, балик джан, это признание меня и сломило. Да и красивый очень парень был, к чему лукавить?

***

Кима была счастлива в замужестве. Муж— дальнобойщик обожал её, выбирал самые дальние рейсы, за которые хорошо платили, чтобы жена ни в чём не нуждалась. 

— Он мне сказал: будешь рожать до тех пор, пока не получится девочка. Я испугалась — не могу же я бесконечно рожать? Муж пожалел меня и решил — ладно, родишь десятерых и хватит. Если и десятый окажется мальчиком, возьмём девочку из приюта.

У нас было три сына, и я была беременна четвёртым ребёнком, когда моего мужа убили. Какой-то наркоман, из зависти. Его приговорили сначала к расстрелу, потом родственники подсуетились и наказание изменили на десять лет тюрьмы. 

Я не знаю, какого пола был мой ребёнок. У меня случился выкидыш, и я потеряла его. 

***

— Давай я тебе прочитаю другое любимое из Капутикян, — предлагает Кима.

И день и ночь — свежа, легка — 

Бежит вода из родника. 

Пойдут ли пахари в поля — 

Напьются, жажду утоля.

Горянка по воду пойдёт — 

На парня глазом поведёт. 

В тени орешины с утра 

Шумит босая детвора, 

Ребята бегают гурьбой, 

Друг друга брызгают водой. 

Течёт вода и лепет свой 

Вплетает в жизни шум живой. 

В ней павших воинов сердца, 

И ей, как жизни, нет конца… 

***

В доме престарелых Кима пристрастилась к вязанию. Вяжет пледы на стулья. «Вот сыну связала. Когда поеду в Ереван, передам, пусть на сиденье машины положит, себе под попу». 

Кима в шляпке
Фото: Хасмик Хованнисян

Она примеряет ободок, тоже ею связанный. Склоняет голову набок, кокетливо улыбается:

— Смешная я женщина, да?

У Кимы сто мимик в минуту. 

***

— Я не могу без книг, — говорит Кима. — Работники отовсюду достают мне книги. Недавно принесли мне мою самую любимую. Ты, балик джан, молодая, может, не знаешь её. «Овод» называется.

Я вскакиваю с места. Это же моя главная книга вот уже 30 лет! И я точно такими же словами рассказываю про неё другим — «Ты, наверно, не знаешь, эту книгу»… И действительно, мало кто её знает, особенно из моего поколения и после.

У Кимы глаза блестят так же, как у меня. Мы наперебой, дополняя друг друга, начинаем обсуждать книгу, которую знаем наизусть.

— И я всегда плачу, когда Овод с Монтанелли…

— Видятся в последний раз.

— Сто раз уже перечитала, но удивительно, каждый раз задержав дыхание, молюсь…

— Чтобы успел перепилить оконную решётку.

— Дорогая Джим…

— Уж если суждено мне умереть,

Смерть как невесту встречу я…

Лёгкий ветерок пока сдерживает наступающую жару. В коридоре медсестра беззлобно переругивается с жителем дома. Две женщины сидят на скамье во дворе. Одна лузгает семечки, светло-чёрная шелуха падает ей на юбку, копошащиеся у ног голуби взлетают к ней на колени, торопливо склёвывают шелуху, пока женщина неторопливо прогоняет их. Притаившийся за большим камнем котёнок становится в позу охотничьего прыжка, затем передумывает и начинает вылизывать себя. 

«Монтанелли продолжал прерванную работу. Где-то за окном однотонно жужжал майский жук, а с улицы доносился протяжный, заунывный крик торговца фруктами: “Fragola! Fragola!” («Земляника» на итал.)», — вспоминается мне из «Овода». 

Нас с Кимой разделяют пять десятков лет и пять поколений, и у нас одна и та же главная книга.

***

В доме время завтрака. Я немного провожаю Киму до столовой. Кима идёт медленно, маленькими, слегка шаркающими шагами. После того дня у могилы сына ноги до конца не восстановились.

Кима и Левон Вазгенович
Фото: Хасмик Хованнисян

— Как бабуля, — смеётся она.

— Какая из вас бабуля, даже не старайтесь, — смеюсь я в ответ.

На лестнице, ведущей во двор, стоит мужчина. Кима тепло улыбается ему.

— Это Левон Вазгенович, — говорит она. — Здесь только с ним и можно общаться.

Левон Вазгенович широко улыбается ей в ответ и сообщает мне, что он может уходить из дома и приходить, когда ему вздумается, потому что он не пьёт и ему доверяют. И что он в своё время объездил весь Советский Союз и «с такими людьми встречался, теперь таких людей почти нет, ну, людей, как Кима».

— Вот что, — говорит Кима, когда мы прощаемся, и я обещаю вскоре приехать опять и привезти ей книги. — Я знаю, ты поймёшь. Если со мной что-нибудь случится — мне уже 91 всё-таки, — не надо этих рыданий и стенаний. Я это не люблю. Я прожила очень хорошую жизнь, нашла себя как женщина и как специалист, любила и была любима. Грех рыдать над человеком, который такую жизнь прожил.

Не буду рыдать, обещаю я. Перечитаю «Овода» за вас.